Загадочный набор символов, рисунков и цифр, известный под названием рукопись Войнича, не дает покоя исследователям настоящего кода да Винчи последние 100 лет. Сейчас благодаря радиоуглеродному методу датирования удалось установить, что написан он в начале 15 века, т.е. более чем на 100 раньше, чем считалось до этого. И хотя это открытие не приблизило исследователей к пониманию текста, оно является огромным шагом в нужном направлении.

Рукопись написана загадочными символами-значками

«Рукопись Войнича» названа в честь американского коллекционера. В 1912 году Вилфрид Войнич, библиофил и большой любитель старинных книг, нашел ее в библиотеке Иезуитского колледжа, расположенного на вилле Мондрагоне в Фраскати, в окрестностях Рима.

Речь идет о небольшой книге размером 18 на 25 сантиметров и толщиной 235 страниц. Все они заполнены написанным от руки текстом и грубо нарисованными иллюстрациями, на которых можно увидеть астрологические диаграммы, неизвестные растения и голых женщин. Иллюстрации вызывают удивление, но они не идут ни в какое сравнение с текстом. Книга написана на неизвестном современным лингвистам языке или зашифрована. Как бы то ни было, вот уже почти сто лет никто не может разобрать, о чем писал автор.

«Рукопись Войнича» не случайно называют самой загадочной книгой в истории человечества. Говорят, что именно она является знаменитым «Некрономиконом», к которому неоднократно обращался в своих рассказах Говард Лавкрафт. Происхождение «Рукописи Войнича» до сих пор остается загадкой.

Ботанический раздел содержит изображения растений

Первые упоминания о ней датируются 1586 годом, когда ее купил Рудольф II, император Священной Римской империи и король Богемии, один из самых эксцентричных правителей всех времен и народов. Рудольф собирал карликов и имел в своей армии полк солдат гигантского роста. Он окружал себя астрологами, очень интересовался самыми разными играми и шифрами, любил музыку и был немного помешан на оккультизме. Особым почетом у него, конечно, пользовалась алхимия. Он собрал отличную библиотеку по этому предмету и тратил большие деньги на издание трудов известных алхимиков.

В середине восьмидесятых годов 16 века при дворе Рудольфа появился незнакомец, который и продал ему за 600 золотых дукатов книгу. В те времена это была рекордная сумма, заплаченная за книгу. В переводе на современные деньги это, правда, не так уж и много – порядка 50 тысяч долларов. Астрономическая сумма показывает, что «Рукопись Войнича» (только тогда она, конечно, называлась иначе) произвела на императора неизгладимое впечатление.

Это трёхстраничное вложение из манускрипта включает схему, предположительно астрономическую

К книге прилагалось письмо. В нем говорилось, что это труд знаменитого англичанина Роджера Бэкона, жившего в 13 веке и считавшегося предвестником астрономических идей Коперника. Неизвестно, случайно или нет, но за год до покупки книги Рудольфом II в Праге читал лекции о Бэконе Джон Ди, известный английский мореплаватель, астролог, маг, шпион и оккультист.

В 1608 году Рудольф, которому оставалось жить еще четыре года, подарил книгу Якову де Тепенешу, директору императорских садов. В 1622 г. она переходит к неизвестному владельцу, который отписал ее в своем завещании Йоганну Марки, ректору Пражского университета. Получив книгу в 1666 году, Марки тут же отправил ее с сопроводительным письмом в Рим иезуиту Анастасию Кирхеру.

Вилфред Войнич, 1885 год

Затем следы «Рукописи Войнича» теряются. Она пылилась где-то в забвении до 1912 года, когда ее нашел и купил Войнич. Спустя полвека, в 61-м году, «Рукопись Войнича» досталась нью-йоркскому библиофилу Генри Краусу. Купив ее за 24,5 тыс. долларов, он оценил ее в 160 тыс., но найти покупателя не сумел. В 1969 году Краус подарил «Рукопись Войнича» университету в Йеле, в библиотеке которого она до сих пор и хранится под каталожным номером MS 408.

Вне всяких сомнений, Уилфрид Войнич хотел расшифровать таинственную рукопись. С этой целью он разослал фотокопии книги ряду специалистов, но несмотря на все усилия десятков известнейших шифровальщиков и ученых она до сих пор остается загадкой за семью печатями.

Прежде чем приступать к описанию теорий, следует добавить, что «Рукопись Войнича» написана на неизвестном языке. Использовавшийся при ее написании алфавит настолько запутан и непонятен, что ученые до сих пор спорят, из скольких же букв он состоит. Разброс мнений большой: от 19 до 28. Интересно отметить и то, что ни одна из букв не похожа ни на одну букву ни в одном европейском языке.

Все европейские шифры начала 16 века являлись разновидностями шифров из книги «Стенография» Йоганна Третемуса, епископа Спонхейма, который помимо служения церкви увлекался алхимией и разрабатывал способы зашифровки секретной информации. Шифр, использованный автором «Рукописи Войнича», не похож ни на один из известных в те времена шифров.

За без малого сто лет попыток расшифровки выдвинуты несколько теорий. Попадаются среди них и довольно оригинальные.

Доктор Лев Левитов, автор книги «Разгадка «Рукописи Войнича», к примеру, был уверен, что это ничто иное как единственный уцелевший документ «Великой ереси», которая родилась в Италии и нашла свое наивысшее воплощение в виде альбигойской ереси во французском Лангедоке в 30-х годах 13 века. Левитов полагал, что книгу не прочитали не потому что она зашифрована, а потому что написана особым шрифтом, который является переложением так называемого полиглотского языка в письменную форму.

В целях упорядочения хронологии нужно сказать, что первым «Рукопись Войнича» «расшифровал» в 1921 году Уильям Роман Ньюболд. После внимательного изучения книги под микроскопом он пришел к выводу, что сами буквы не несут в себе никакого смысла. Главное – техника их написания, не заметные невооруженным глазом черточки и другие знаки, которые, утверждал Ньюболд, соответствуют стенографии, распространенной у древних греков. Увы, после дополнительной проверки выяснилось, что «черточки» Ньюболда на самом деле являлось трещинками в чернилах, появившихся со временем.

В 1943 году Джозеф Фили попытался расшифровать «Рукопись Войнича», основываясь на предпосылке, что ее автор – Роджер Бэкон. Он попытался сопоставить частоту появления в загадочной книге определенных знаков с частотой появления знаков в других трудах Бэкона. Однако эта попытка тоже не дала результатов.

В 1970-х годах Роберт Брумбах, анализировавший «Рукопись Войнича» при помощи специального шифра, заявил, что это или средневековый трактат об эликсире молодости, или подделка 16 века.

В 1986 году Майкл Барлоу предположил, что автором подделки является сам Уилфрид Войнич.
Куда убедительнее звучит теория о том, что автором фальшивки был английский авантюрист Эдаурд Келли, живший в 16 веке. Гордон Ругг, преподаватель британского университета Киля, полагает, что Келли, который помимо всего прочего был наемником, фальшивомонетчиком, алхимиком и даже многоженцем, просто хотел заработать на любви императора Рудольфа ко всему загадочному и необычному. Известно, что император покупал и другие фальшивки, к примеру, труды по алхимии, сработанные куда более топорно по сравнению с «Рукописью Войнича».

Сохранились документы, из которых ясно, что Эдуард Келли приезжал ко двору Рудольфа II в 1584 году. Примерно, в это же время император и купил таинственную книгу. Не исключено, что у английского авантюриста.

Если Келли был автором и продавцом «Рукописи Войнича», то большие деньги, вырученные за нее, счастья ему не принесли. Рудольф сделал его главным придворным алхимиком и поручил делать золото. Когда же стало ясно, что англичанин не знает секрета философского камня, велел его арестовать и посадить в темницу. В 1595 году 40-летний Эдуард Келли погиб. Говорят, что он разбился насмерть, сорвавшись во время побега с высокой башни.

Из последних версий можно упомянуть теорию Жака Гая. По его мнению, «Рукопись Войнича» была старинной попыткой передать какой-то восточный язык, например, китайский или вьетнамский, в форме алфавита.

Удастся ли когда-нибудь расшифровать загадочную книгу? Если она подделка, то возможно, что и не удастся. По крайней мере, компьютерный анализ вместо того, чтобы раскрыть загадку, еще больше все запутал.

Источник: Газета «Комсомольская Правда»

Почему не стали лауреатами Нобелевской премии физики Ландсберг и Мандельштам, микробиологи  Виноградский, Клюева и Роскин.

Виктория Пешкова

Газета «Совершенно секретно» опубликовала цикл публикаций, рассказывающих о том, почему многие  великие российские учёные и писатели так и не стали лауреатами Нобелевской премии. Начало темы, дорогие читатели, вы можете читать здесь.

Мы продолжаем знакомить наших читателей с историей советской и российской нобелистики, летопись которой доктор геолого-минералогических наук Абрам Блох ведёт более полувека.

Премия или жизнь

У Александры Коллонтай был шанс получить Нобелевскую премию «за многолетний неутомимый труд на благо мира»

Связи российских учёных с Нобелевским комитетом, оборванные Первой  мировой войной и переворотом 1917 года, возобновились только с введением НЭПа. Новую экономическую политику многие восприняли как начало возврата к нормальной жизни, когда каждый индивидуум будет иметь в своём распоряжении хоть какие-то сферы, в которые государство вмешиваться не станет. Но оказалось, что это только затишье перед бурей. При другом сценарии развития событий наших соотечественников могло быть гораздо больше: было несколько периодов, когда зарубежные коллеги номинировали их особенно охотно. Но история не имеет сослагательного наклонения. Всё сложилось так, как сложилось.
Учёные новой России относились к нобелевскому движению с тем же отсутствием энтузиазма, как и во времена «проклятого царизма», причём даже в те времена, когда никакими санкциями контакты с зарубежными коллегами ещё не карались. Самым красноречивым примером тому стала история с выдающимися физиками Г.С. Ландсбергом и Л.И. Мандельштамом, имевшими все основания разделить премию по физике 1930 года со своим индийским коллегой Раманом, но так её и не получившими.

О супругах-микробиологах Г. Роскине и Н. Клюевой Сталин сказал: «Идея об «интернационализации науки» – это шпионская идея. Клюевых и Роскиных надо бить»

Комбинационное рассеяние света стало одним из самых знаковых открытий физики XX столетия, поскольку это явление легло в основу одного из самых результативных методов анализа состава и строения вещества. Так случилось, что сделано оно было независимо и практически одновременно сразу в двух лабораториях, расположенных за тысячи километров друг от друга, – в Москве и Калькутте. Индийский физик Ч. Раман обнаружил неизвестный доселе эффект, названный впоследствии его именем, в начале февраля 1928 года и 16 февраля уже отправил краткое сообщение о нём в журнал «Nature», хотя сути явления чётко объяснить пока не мог. Заметка была опубликована 31 марта.
Московские физики отметили тот же эффект 21 февраля, об этом есть запись в журнале наблюдений. И тоже не смогли поначалу дать ему однозначную интерпретацию, а потому оповещать коллег не стали, посчитав целесообразным провести ещё ряд опытов. Своё сообщение они отослали в журнал «Die Naturwissenschaften» только 6 мая. За это время Раман успел опубликовать ещё две статьи о своих экспериментах, и советские учёные, как это принято, в своей работе дали на них ссылки.
Но что ещё фатальнее, к тому времени в мировой научной периодике появилось 16 публикаций других учёных, взявших на вооружение свежеиспечённое открытие, и они, естественно, ссылались только на Рамана. Статья же самого Рамана с окончательным обоснованием сделанного открытия появилась 7 июля, а Ландсберга и Мандельштама – 13 июля 1928 года. Даты выхода статей и ссылки советских физиков на публикации своего коллеги и создали предпосылки для приоритета индийского учёного.

Микробиолог Сергей Виноградский выдвигался на Нобелевскую премию дважды: в 1911 и в 1921 годах

В 1929 году он получил две номинации, одна из которых исходила от самого Нильса Бора, уже увенчанного к тому моменту нобелевскими лаврами. О советских учёных не вспомнил. В следующем году Раман получает уже десять номинаций, причём шесть – от нобелевских лауреатов, в том числе от Бора и Резерфорда. Что против них стоили две номинации на советских физиков: одна на обоих учёных и одна только на Мандельштама. При этом номинация профессора О.Д. Хвольсона была не столько обоснованием заслуг номинантов, сколько робким пожеланием, чтобы члены комитета не придавали «решающего значения случайному упущению…», сиречь задержке, которую советские физики допустили при оглашении своего открытия.
Вторым номинатором был профессор Н.Д. Папалекси. Он впервые выступал в таком качестве и, что вполне понятно и даже простительно, составил номинацию некорректно. Он не только указал лишь фамилию Мандельштама, проигнорировав его соавтора, но не сослался и на работу Рамана. Можно предположить, что Нобелевский комитет не только этим двоим учёным отправил приглашения стать номинаторами: в СССР были физики и более авторитетные, чем Папалекси, вряд ли им не были направлены аналогичные предложения. Но они, по всей видимости, самоустранились. Разумеется, у адресатов комитета было право не ответить на приглашение, но они не могли не знать истинной ценности открытия своих коллег, и за их пассивностью можно предположить элементарную зависть.
Об экспериментах Ландсберга и Мандельштама было известно и за рубежом, но и иностранные физики активности не проявили. Хотя самостоятельность и независимость открытий, сделанных в Калькутте и Москве, никем в то время (как, впрочем, и сегодня) не оспаривалась. В архивах Нобелевского комитета по физике хранятся отчёты двух уважаемых учёных – М. Борна и Ч. Дарвина – о VI съезде Русского физического общества, состоявшемся в Москве в 1928 году, где есть информация о работе их московских коллег. Так что при решении вопроса о премии комитет знал о заслугах советских физиков, но правила есть правила: кто первым заявил, тот и первооткрыватель. Было бы номинаций на них подано больше, возможно, судьба премии 30-го года сложилась бы иначе. А так каких-то 104 дня отделили двух выдающихся учёных от заслуженной награды. Когда стало известно, что премию получит только индийский учёный, советское научное сообщество безмолвствовало.
Сам Раман отнюдь не был уверен в том, что станет единоличным обладателем заветной премии. Но в том, что он её получит, нисколько не сомневался. По воспоминаниям одного из его сотрудников, он купил билет на пароход в Стокгольм за два месяца до того, как узнал о решении комитета!
Ландсберг и Мандельштам никогда не высказывали недовольства решением Нобелевского комитета. Не в последнюю очередь потому, что понимали, какие обстоятельства вынудили их «опоздать» с публикацией. Обстоятельства эти к науке никакого отношения не имели. Достоянием гласности они стали благодаря И.Л. Фабелинскому, который в течение двадцати лет был близким другом и помощником Ландсберга. Дело в том, что 15 марта 1928 года арестовали Л.И. Гуревича, родственника Мандельштама. Он был приговорён к расстрелу, и учёные, отложив все дела, бросились спасать человека, вся вина которого состояла в том, что он вдруг оказался неугоден власть предержащим. Никакое открытие не стоило в их глазах человеческой жизни. Произошло чудо – благодаря их хлопотам расстрел заменили поселением, куда Гуревич и отправился вместе с женой. И только после решения суда физики вернулись в лабораторию. Но время было упущено. И как оказалось – безвозвратно.

Выдающийся Виноградский

Если у Григория Ландсберга и Леонида Мандельштама были основания сетовать на злой рок, помешавший им получить заслуженную награду, то Сергею  Виноградскому винить было некого, кроме самого себя. Выдающийся микробиолог, открывший явление хемосинтеза, выдвигался на Нобелевскую премию дважды – в 1911-м по физиологии и медицине и в 1921-м по химии. Выдвинувший его в 1921-м году видный шведский бактериолог Кристиан Бартель аргументировал свой выбор тем, что теория Виноградского получила подтверждение в дальнейших исследованиях, а потому его открытие «остаётся одним из самых замечательных достижений в области биохимии». Хемосинтетики – единственные на земле организмы, не зависящие от солнечного света: они могут получать необходимую для жизни энергию из неорганических веществ, таких, как сера, железо, аммиак.
Открытие Виноградского было действительно сенсационным, поскольку до того считалось, что всё живое на Земле существует лишь благодаря Солнцу. Оно, безусловно, отвечало самым строгим критериям отбора претендентов на Нобелевскую премию. Злую шутку с учёным сыграл его собственный характер, или, если хотите, особенность его научного мышления: Сергей Николаевич очень быстро охладевал к тому, что для самого себя считал уже совершенно ясным и понятным. Зачем тратить время, когда в науке ещё столько неизведанного?
Сделав своё открытие в 1890-м, он почти сразу переключился на другие исследования. А 15 лет спустя, в 1905-м, он вообще отошёл от научной деятельности: после смерти отца он покинул Петербург, переехал в унаследованное имение в Каменец-Подольской губернии и занялся практическим сельским хозяйством. В 1917-м Виноградский покинул Россию, но к систематическим научным занятиям вернулся лишь в 1922 году. Получилось так, что обе номинации пришлись на период научного «простоя». Это, по всей видимости, и было решающим обстоятельством для экспертов Нобелевского комитета, да и солидный «срок давности» открытия, невзирая на его фундаментальность (вспомним историю с Менделеевым), тоже, вероятно, сыграл свою роль.

Премия для госпожи Коллонтай

Одной из немногих политических фигур советской России, понимавших важность постоянных и тесных контактов с Нобелевскими комитетами, была Александра Коллонтай, посланник, а впоследствии посол СССР в Швеции в 1930-45 годах. Из дипломатических игр, затеянных Москвой вокруг присуждения Нобелевской премии Бунину, она одна извлекла полезный урок: участие в Нобелевском движении могло бы существенно поднять международный престиж Советского Союза, в первую очередь политический, не говоря уже о научном. Ведь свет славы падает не только на лауреата, но и на страну, которую он представляет.
С 1934 года Александра Михайловна  начинает систематически продвигать своему руководству идею о том, что в международном интеллектуальном пространстве существует весьма авторитетная сила, не считаться с которой крайне неблагоразумно. Она совершенно искренне полагала, что соперничество советских учёных и писателей с их зарубежными коллегами должно быть достойным. Однако Коллонтай была слишком советским человеком, чтобы не подходить к Нобелевскому движению с принципами, работающими в СССР.
Вот характерный пример. В сентябре 1934 года в Ленинграде должен был пройти VII Менделеевский съезд, приуроченный к столетию великого учёного. Коллонтай приложила немало усилий, чтобы на съезд был приглашён шведский химик В. Пальмер, симпатизировавший СССР, но главное – являвшийся членом Нобелевского комитета по химии. И ратовала она не столько за научные контакты, сколько за возможность предпринять некие шаги для того, «чтобы одна из научных премий (скажем, по химии — в связи с Менделеевским съездом) была присуждена союзному учёному».
Трудно сказать, действительно ли была госпожа посол не в курсе, по каким принципам происходит номинирование на Нобелевскую премию, или надеялась, что комитет пойдет навстречу проявлениям дружбы со стороны Советского Союза и отступит от своих правил. Если в России присуждают награды по случаю круглых дат, то почему бы не создать такой прецедент и в Швеции. В любом случае подобные усилия результатов бы не дали: приём номинаций на премии 1934 года был прекращён за полгода до съезда, на который она возлагала такие надежды. А премия 1937 года к юбилейным торжествам уже никакого отношения иметь не могла. Как говорится – ложка к обеду.
Не исключено, что Коллонтай и впрямь имела весьма смутное представление о структуре и механизмах деятельности Нобелевского фонда. В её посланиях в Москву она путает Шведскую королевскую академию наук со Шведской академией (созданная по образу и подобию Французской академии, она ведала вопросами литературы и искусства), считает, что премии присуждает один комитет, хотя на самом деле их пять, вплоть до 1937 года проталкивает идею номинирования Отто Юльевича Шмидта, не подозревая, что за географические исследования премия не предусмотрена. Думается, что члены нобелевских комитетов не раз испытывали неловкость, когда официальный представитель иностранной державы пытался доступными ему средствами прозондировать почву на предмет «опремирования» своих соотечественников. Мысль о том, что в стране могут существовать учреждения, деятельность которых неподконтрольна правительству, явно не укладывалась в голове советского дипломата.
Можно только пожалеть о том, что деятельность госпожи посла не принесла желаемых результатов. Количество номинаций из Советского Союза уменьшалось с каждым годом. 1 декабря 1934 года был убит Киров, наступила эпоха Большого террора. Любые контакты с зарубежными организациями были равносильны самоубийству.
В 1945-м Александра Михайловна из-за тяжёлой болезни  вынуждена была оставить дипломатическое поприще. Норвежский Нобелевский комитет передал в Национальный комиссариат иностранных дел (НКИД) СССР несколько экземпляров циркуляра о начале кампании выдвижения кандидатур на премию мира 1946 года в расчёте, что женщина, которая так много сделала на этом поприще, будет номинирована кем-то из её коллег. Но, как свидетельствуют архивы комитета, никто из советских граждан предоставленным правом номинатора не воспользовался. Кандидатуру Коллонтай предлагали только иностранцы. В итоге премия досталась двум американцам – Эмили Грин Болч «за многолетний неутомимый труд на благо мира» и Джону Рэлею Мотту «за миссионерскую деятельность».

Для «внутреннего употребления»

Идея учредить в Советском Союзе международную премию за выдающиеся научные достижения впервые возникла в 1945 году. Стране, победившей фашизм, хотелось перенести своё влияние и в сферы, с политикой непосредственно не связанные, но не менее значимые для государственного престижа. Да и знамя тотального противостояния Западу по всем фронтам уже было расчехлено. Конкретные формы придал этой идее заместитель начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) С.Г. Суворов, в ведении которого были вопросы науки. Он составил проект постановления ЦК, но бумага какое-то время видимо ждала своего часа в его столе. В декабре 1947-го она была отправлена по инстанциям. По всей видимости, с его лёгкой руки с самого начала эта премия заявлялась как альтернатива Нобелевской: к проекту соответствующего постановления ЦК прилагался список лауреатов Нобелевской премии по научным отраслям за период от момента основания до 1944 года.
Цель премии декларировалась как нельзя более благородно: «содействие прогрессу человечества в его борьбе за овладение силами природы и для поощрения выдающихся деятелей мировой культуры…» Премии размером в 300 тысяч рублей в советской или иностранной валюте должны были присуждаться за высшие научные достижения в области физики, математики, химии, биологии, медицины и геологии. К премии полагался диплом, золотой нагрудный значок лауреата и золотая же настольная медаль с портретом выдающегося учёного мужа: Ломоносова, Лобачевского, Менделеева, Павлова, Пирогова и Карпинского соответственно. Церемония награждения должна была проводиться ежегодно 9 мая. Первые премии предполагалось присудить уже в 1949 году.
К проекту прилагалась пояснительная записка, аргументирующая необходимость такого шага:
Действительно, лауреаты Нобелевских премий являются крупнейшими учёными мира. Однако мировая слава Нобелевских премий не может скрыть от нас того факта, что шведские Нобелевские комитеты на протяжении сорока с лишним лет проводят прогерманскую и антирусскую политику…
Дальше составители записки конкретизируют претензии. Почему почти треть премий в области науки досталась немцам, а СССР даже с учётом премий, полученных учёными царской России, занимает «13-е–17-е места, наряду с такими странами, как Тунис, Испания, Венгрия, Югославия, Индия»? В полемическом задоре товарищи «эксперты» приплели Югославию, которая на тот момент ни одной премии не имела. Но наибольшее впечатление должны были произвести фамилии учёных, открытия которых не были признаны Нобелевскими комитетами:
– П.Н. Лебедев – экспериментальные работы по обнаружению давления света;
– К. А. Тимирязев – исследования по фотосинтезу растений;
– А. М. Ляпунов – основоположник теории устойчивости;
– Н. Е. Жуковский и С. А. Чаплыгин – создатели теории современной авиации;
– А. Н. Крылов – основоположник современного кораблестроения и кораблевождения.
И что с того, что никто из перечисленных ими учёных, кроме П.Н. Лебедева, даже не номинировались на Нобелевскую премию! Составители документа могли, конечно, не знать, что, как бы ни было велико открытие учёного, если никто не удосужился отправить на него номинацию в комитет, кандидатура его рассматриваться не будет. Могли. Но такое незнание иначе как некомпетентностью не назовёшь. Впрочем, осведомлённость в таких «тонкостях»  была бы им только во вред.
Но есть в этом документе пассаж, который можно расценивать как сознательное передёргивание фактов:
«Более того, нобелевские комитеты присуждали премии за научные достижения учёным различных стран и не замечали аналогичных или даже более ценных работ в той же области у советских учёных. Так, в 1913 году была присуждена премия голландцу Камерлинг-Оннесу за исследования свойств вещества при низких температурах, но обойдены работы Капицы, который несколько лет спустя произвёл более ценные исследования веществ, при температурах более низких, чем это было у Камерлинг-Оннеса, при этом открыл принципиально новое явление — сверхпроводимости гелия».
Когда Камерлинг-Оннес был удостоен Нобелевской премии, Пете Капице было всего 19 лет, а жидкий гелий голландец получил ещё раньше – в 1908 году. Сверхтекучесть же гелия, которая в документе ошибочно поименована сверхпроводимостью, была открыта Капицей в 1938 году, через 12 лет после смерти Камерлинг-Оннеса. Свою премию за фундаментальные открытия в области физики низких температур Петр Леонидович получит спустя сорок лет – в 1978-м.
Но вернёмся к пресловутому проекту международной премии. В 1947-м ходу ему не дали: видимо, к тому моменту идею сочли неактуальной. Новая версия, исправленная и дополненная преемником Суворова на посту заместителя начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д.Т. Шепиловым, появилась в 1948 г. и выглядела несколько иначе. Премии предполагалось именовать Международными Ленинскими Советского Союза, соответственно датой вручения становилось 22 апреля. Количество премий увеличивалось до восьми, за счёт номинаций по общественным наукам, литературе и изобразительному искусству вкупе с музыкой, денежный эквивалент был доведён до 500 тысяч рублей. Дата первого присуждения сохранилась – 1949 год. Если бы постановление было принято, первых номинантов пришлось бы выбирать в страшной спешке. Но не пришлось.
Есть основания предполагать, что зарубил сию авантюрную идею Маленков, понимавший всю бесперспективность соревнования с отлаженной системой Нобелевских премий и их авторитетом. К тому же он прекрасно знал, как, кому и за что присуждаются государственные награды в Советском Союзе, и отдавал себе отчёт в том, насколько нежелательно посвящать в эту «кухню» международную общественность.

Охота на ведьм «по-научному»

После войны отношения между СССР и Нобелевским движением вышли на новый виток. Номинации на советских учёных и писателей сыпались в Нобелевские комитеты, как из рога изобилия: это была своего рода благодарность великой стране за огромный вклад в победу над нацизмом. Однако вектор спирали, частью которой был этот виток, указывал не вверх, а вниз.
С 5 марта 1946 года, с печально известной речи Черчилля в Фултоне начался отсчёт эпохи «холодной войны». 14 июля 1947 года Политбюро ЦК приняло решение о закрытии трёх академических англоязычных естественно-научных журналов.
Увертюрой же к кампании по борьбе с «низкопоклонством перед Западом» стало так называемое «дело Клюевой и Роскина». Московские микробиологи супруги Н.Г. Клюева и Г.И. Роскин во второй половине 30-х годов синтезировали препарат, который способствовал подавлению роста раковых клеток. Первые результаты опытов обнадёживали, но из-за скудного финансирования, отсутствия необходимой, прежде всего импортной, аппаратуры и пассивности непосредственного руководства учёных дальнейшие исследования шли очень медленно.
Близкий друг и коллега учёных, В.Н. Викторов, решил воспользоваться своим давним знакомством с А.А. Ждановым, всемогущим членом Политбюро ЦК. В марте 1946 года на его имя Викторов отправил письмо, в котором один из главных аргументов в пользу поддержки исследований выглядел так: «Есть данные утверждать, что США используют наш метод и обгоняют нас». И подчёркивалось, что учёные никакой информации американской стороне не передавали и даже воздержались от публикаций в отечественных журналах. Информация за рубеж просочилась благодаря крошечной заметке Роскина, опубликованной ещё в 1940 году в советском журнале, ориентированном на иностранное научное сообщество.
Гонку на опережение с американцами надо было выиграть. Поставили в известность Сталина, выделили средства, при Институте эпидемиологии и микробиологии создали специальную лабораторию. Летом лабораторию учёных посетили посол Соединенных Штатов и кое-кто из американских учёных. Невозможно себе представить, что эти визиты могли быть не санкционированы соответствующими инстанциями. Равно как и публикация Клюевой и Роскина в одном из французских научно-популярных журналов. Без ведома ЦК такое в принципе произойти не могло. 24 марта 1947 года в «Правде» вышла статья с высокой оценкой деятельности советских микробиологов.
Всё рухнуло именно в одночасье. Краска на правдинском тираже ещё высохнуть не успела, как учёных обвинили в «антипатриотизме» и предательстве интересов советского народа, поскольку они якобы передали секреты своих разработок американцам.
Сталин взял курс на подавление свободной научной мысли в стране. Чего стоит один только пассаж из выступления вождя на заседании Политбюро 11 июня 1948 года: «Дело Клюевой и Роскина показало, что у некоторых наших учёных нет чувства национальной гордости, патриотизма. <…> Идея об «интернационализации науки» – это шпионская идея. Клюевых и Роскиных надо бить».
Отмашка была дана. «Избиения» стали нормой в борьбе, но не с «антипатриотизмом», а с научными оппонентами и далее с личными врагами и конкурентами. Из научных работ стали пропадать ссылки на иностранные источники, приостановлен обмен статьями с зарубежными коллегами. С сентября 1947 года были прекращены публикации резюме на английском языке во всех научных и научно-технических журналах СССР. Охота на «учёных ведьм» набирала обороты.
Тихий бойкот нобелевских организаций превратился в открытую травлю. Их обвиняли в предвзятости, русофобии и, разумеется, в прислужничестве американскому капиталу. Нобелевские лауреаты, независимо от сферы деятельности и ценности открытий, объявлялись «пособниками поджигателей третьей мировой войны» и «марионетками американского империализма». Дикая эта вакханалия улеглась только после смерти «вождя народов». И то не сразу.
Но с 1955-го в истории советской нобелианы началась новая глава.

Источник: Газета «Совершенно Секретно»

Первая реакция российского обывателя (в самом лучшем смысле этого слова) на слова о бедственном положении отечественной науки, в особенности фундаментальной, — это осуждение позиции власть предержащих. Однако, узнав, например, что средние затраты на производство одной более-менее приличной научной статьи в области молекулярной биологии и микробиологии, нередко посвященной довольно частному даже с точки зрения специалиста вопросу, составляют 2-6 млн руб., многие граждане, не имеющие прямого отношения к научной работе, начинают резонно задумываться, насколько целесообразно в нынешней ситуации оплачивать столь дорогостоящее любопытство ученых.

Андрей Летаров, 
канд. биол. наук,
заведующий лабораторией вирусов микроорганизмов ИНМИ РАН,
преподаватель МФТИ

Наука –  это, конечно, хорошо, но дорого

Так ли уж не правы в этой связи чиновники, настойчиво требующие развития «инноватики», перехода исследовательских работ в опытно-конструкторские и последующей коммерциализации?

Смею утверждать, что в целом не очень правы. Если продуктивность отечественной фундаментальной науки местами остается на приемлемом уровне: хоть медленно и со скрипом, но многие коллективы ухитряются публиковать свои исследования в хороших международных журналах, многих наших ученых знают в мировом научном сообществе и т.д., –  то наукоемкая продукция, являющаяся плодом отечественных научных (а не только конструкторских) разработок, особенно в области знакомых мне биологических наук, –  объект редчайший. Существуют, конечно, немногочисленные исключения, скорее подтверждающие общее правило. Происходит это главным образом потому, что в промышленности отсутствует обоснованный спрос на внедрение реальных (т.е. таких, которые реально получить в разумные сроки и за имеющиеся деньги) научных результатов. Случаи, когда какой-то «инновативный» продукт доводится изобретателями его идеи непосредственно до коммерциализации, очень редки не только у нас, но и во всём мире. А конкретных заказов на действительно решаемую задачу, поступающих от людей, ясно понимающих, что и зачем им нужно (т.е. от компетентного Заказчика), на отечественном рынке крайне мало. Возможно, в некоторых областях, например в оборонной промышленности, авиационной и космической технике, положение лучше, но я не эксперт в этих вопросах и поэтому развивать эту тему не буду.

Получается, что с точки зрения прямой финансовой эффективности вложения в отечественную биологию и большинство других областей фундаментальных исследований были и еще долго будут убыточными. Так за что же платит российский налогоплательщик, когда Минфин перечисляет определенные (по мнению ученых, резко недостаточные) суммы на научные исследования, включая фундаментальную науку? Попробуем разобраться, для чего нужна наука именно российскому обществу, учитывая специфику сложившейся на сегодня ситуации.

Наука для общества или общество для науки?

Прежде всего нужно оговориться, что сам тезис, что главное предназначение науки –  удовлетворение потребностей общества, не является полностью бесспорным. В советское время, например, была популярна философская концепция (восходящая, видимо, к Аристотелю), что смыслом существования Человека является самопознание Вселенной через посредство мыслящей материи, т.е. нас с вами. В этой парадигме вопрос, зачем обществу платить за науку, имеет очень четкий ответ: будучи хоть не единственным, но одним из самых мощных инструментов познания, наука служит реализации цели существования самого общества, как российского, так и мирового. То есть, в некотором смысле, не трамвай предназначен для публики, а публика для трамвая. Однако смею предположить, что в наше прагматичное время немногие граждане готовы смириться со многомиллиардными затратами бюджетных средств на достижение абстрактного смысла жизни (который они вправе видеть совсем в ином направлении). Поэтому обсудим всё-таки функции науки в поддержании и развитии российского общества.

Стоит ли делать то, что всё равно сделают немцы?

Очевидно, прямое предназначение науки –  производство новых знаний. Однако если мы проведем анализ публикаций почти по любой области естественных наук (я говорю «почти», поскольку имеются, к счастью, некоторые исключения), то окажется, что большинство новых результатов производится за пределами Российской Федерации. Причем с таким балансом, что, если отечественная наука в один прекрасный день исчезнет, иностранные ученые, конечно, очень расстроятся, погорюют о некоторых российских коллегах, но в целом на прогрессе науки это печальное событие отразится не очень сильно. К сожалению, аналогичное утверждение можно сделать и относительно роли российской науки в прогрессе технологий. Я не хочу сказать, что у нас ничего толкового не делается. Я утверждаю лишь, что окружающий мир легко проживет и без нашего вклада в общую копилку знаний и технологий. А вот если вдруг «накроется» наука в США, глобальный прогресс будет сильно замедлен на довольно долгий срок.

Следует ли из вышесказанного, что мы платим часть наших налогов зря и что было бы дешевле не вести собственных исследований, а просто приобрести подписку на мировые научные журналы и подождать немного, пока ответы на интересующие нас вопросы не появятся на их страницах? С моей точки зрения –  нет. Дело в том, что главенство собственно научного поиска над иными социальными функциями науки бесспорно лишь с точки зрения самих ученых. С точки зрения общества –  еще раз подчеркну, что речь идет именно о российском общества, –  прочие ее функции могут быть гораздо важнее. Аналогично, в наши дни главная функция армии (особенно стратегических сил) –  не столько ведение боя, сколько психологическое сдерживание потенциальных агрессоров. Но эта роль не будет выполнена, если подготовка армии к настоящему бою перестанет быть основной целью как самих военных, так и тех, кто отвечает за их вооружение и снабжение.

Предмет престижа

Как и в случае армии, функция произведения впечатления на иностранных наблюдателей присуща и фундаментальной науке, хоть и в гораздо меньшей степени. Это так называемый международный престиж. В этой сфере существенным является не столько общий уровень научных исследований в стране, сколько наличие ярких работ, «звезд» мирового уровня, таких, как нобелевские лауреаты. В контексте этой задачи деятельность правительства по созданию так называемых centers of excellence путем массовых вливаний денег в отдельные научные центры и группы (как, например, программа мегагрантов) выглядит логичной, хотя и не обязательно эффективной. Однако, Российская Федерация -это не мировое шоу, и главные задачи нашей науки направлены на наши собственные интересы, а не на формирование представлений о нас вовне.

Наш компас земной

Как справедливо отметил Михаил Гельфанд в одном из своих недавних интервью, беда придет не тогда, когда некому станет написать статью в Nature, но когда некому будет прочесть, что там написали другие. Восприятие и трансляция научных знаний, получаемых в мире, являются, по-видимому, значительно более важной функцией российской науки, чем непосредственное получение новой информации своими силами.

Родственной функцией науки является экспертная оценка происходящего. В частности, компетентные пояснения обществу по поводу новых технологий или возникающих угроз. Причем действительно существующее недоверие к Западу не позволяет нашему обществу воспринимать экспертное мнение иностранных ученых, особенно если дело касается таких животрепещущих, с точки зрения обывателя, вопросов, как ГМО, свиной или птичий грипп, коровье бешенство, патогенная E.coli в овощах или астероидная опасность.

Однако компетентность экспертов создается и поддерживается только за счет их реальной работы в науке. Обратите внимание: журналисты практически никогда не обращаются за комментариями по подобным вопросам к преподавателям вузов, но всегда стараются получить объяснения от ученых, даже если те работают не совсем в той области. К слову, авторы большинства хороших научных обзоров-это, как правило, активно работающие исследователи либо (довольно редко) люди, преподающие в вузах, те, кто непосредственно работал в лабораториях в прошлом и продолжает активно общаться с действующими учеными.

Лучше больше или лучше?

В отличие от некоторых малых стран, например Бельгии или Норвегии, которые полностью интегрированы в западный мир и могут не обеспечивать работу своих ученых во всех значимых предметных областях, а поддерживать несколько локальных, но очень качественных исследовательских направлений, обеспечивая их самыми лучшими кадрами (за счет жесткой конкуренции) и ресурсами, российское общество в определенной мере дистанцировано от западной цивилизации (я не осуждаю эту нашу особенность, но просто констатирую ее наличие). В этих условиях функции трансляции знаний и экспертизы требуют сохранения в России так называемой «Великой» науки, т.е. сети научных центров, перекрывающих практически весь фронт современного научного знания. В этой ситуации нам жизненно важно избегать профанации научной работы, которая в последние десятилетия стала настоящим бичом российской науки. Во многом это следствие длительного кризиса недофинансирования, который привел во многих учреждениях к деградации кадрового потенциала и утрате нормального функционирования профессионального сообщества, понижению до неприемлемого уровня внутренних стандартов. В итоге в большинстве российских научных журналов качество рецензирования рукописей упало до уровня, позволяющего опубликовать практически любую ерунду, поддерживая статус ученого при отсутствии реальной компетентности. На мой взгляд, то, что сейчас нужно России, –  это не несколько разрозненных групп великолепных исследователей, собранных «в башнях из слоновой кости», способных публиковать время от времени работы в журналах Nature и Science,но нормально функционирующая система институтов и вузовских лабораторий, подавляющее большинство групп в которых регулярно публикуется в журналах среднего уровня, в соответствующих областях. В моей области науки, например, я полагаю целесообразным требовать при защите докторских диссертаций хотя бы трех международных публикаций (и, желательно, не в любых, а в приличных журналах с импакт-фактором не менее 1,5-2).

Учись учить

Не менее важной функцией фундаментальной науки является участие в подготовке кадров, как собственно научных, так и преподавательских и технических. Необходимость непосредственного контакта с хорошими действующими учеными для полноценной подготовки будущих учителей и врачей не вызывает сомнения у большинства коллег, работающих в высшей школе. Наличие условно доступного резерва научных кадров для всё-таки появляющихся осмысленных прикладных проектов (не министерской «инноватики», а реальных работ для компетентных заказчиков) также требует, чтобы эти кадры где-то были обучены и чем-то занимались до их вовлечения в подвернувшийся прикладной проект. Единственная по-настоящему работающая в России сфера науки, во всяком случае биологической, –  это фундаментальные исследования (хотя, как я уже говорил, имеются отдельные исключения). Кстати, стать хорошим ученым-прикладником, способным руководить сложным проектом и генерировать его идеологию, заметно сложнее, чем ученым, работающим в фундаментальной науке. Дело в том, что для прикладных исследований помимо научной компетентности нужно еще и очень хорошо понимать реалии практической области (т.е. уметь переключаться между весьма различными стилями мышления), а также обладать определенной психологией, позволяющей эффективно работать именно на применимый результат. Такого рода талант встречается реже, чем просто научный, и подобные кадры куются в нынешней России именно в среде сильных лабораторий, ведущих фундаментальные исследования.

Ум, честь и совесть?

Сходная, но не идентичная образовательной, функция науки –  это обеспечение присутствия в обществе определенного процента людей, для которых научное мышление является базовым и естественным. И, с другой стороны, формирование стандартов такого мышления, ориентиров, на которые можно равняться. При кажущейся искусственности этой функции по своему значению она сопоставима со всеми остальными. Простое наличие людей, которые впитали в плоть и кровь такие понятия, как «контроль» и «достоверность», всегда помнящих, что смысл высказывания зависит от принятых определений терминов и понятий, а также еще большего числа людей, регулярно общающихся с первыми (родственников, друзей, учеников), существенно оздоровляет ментальность общества, позволяет противостоять мифологизации и искажению научных истин, ограничивает выход ненаучных стилей мышления (например, религиозного, административного, магического) за пределы свойственных им областей применимости. Иными словами, спасибо нам (ученым) за то, что мы есть (скромность, несомненно, одно из важных моих достоинств. - Прим. автора). Кстати, возможно, в 2018 году нам следует серьезно подумать о кандидатуре нового президента из числа уважаемых ученых-естественников.

Оргвыводы

Таким образом, в целом, с точки зрения общественного блага, российская наука приносит пользу не столько непосредственно научными достижениями, но в основном побочными плодами своего существования. Но стоит ученым хотя бы немного поверить в то, что научный поиск –  это не главное в их работе, вся польза этого общественного института испарится как по мановению волшебной палочки. Ровно таким же образом как и исчезнет наша защищенность, если солдаты и генералы поверят в то, что им никогда не придется вступить в бой.

Поэтому, я полагаю, государству следует изменить политику в сфере науки, снизить накал «инновационной» риторики и не пытаться формировать списки «критических технологий», направлений научного прорыва и социально значимых проблем. Лучше будет обеспечить поддержку научных групп в обмен на выполнение разумных требований по качеству и продуктивности их работы. В современной России нет интеллектуального центра, способного направлять научную деятельность в масштабах страны. Но в свете вышесказанного в этом нет никакой необходимости. Вполне можно позволить науке развиваться, подчиняясь ее внутренней логике, ведь для общества на самом деле важно не то, чем конкретно занимается тот или иной коллектив ученых, но то, насколько качественно он это делает.

Источник: Газета «Троицкий вариант»

Президент России Владимир Путин поручил правительству РФ обеспечить увеличение к 2015 году внутренних затрат на научные исследования и разработки до 1,77 % внутреннего валового продукта (ВВП) с увеличением доли образовательных учреждений высшего профессионального образования в таких затратах до 11,4 %.

Об этом говорится в указе «О мерах по реализации государственной политики в области образования и науки», сообщает пресс-служба Кремля.

Кроме того, в документе дается поручение увеличить к 2018 году общий объем финансирования государственных научных фондов до 25 млрд руб.

При этом доля публикаций российских исследователей в общем количестве публикаций в мировых научных журналах, индексируемых в базе данных Web of Science, к 2015 году должна вырасти до 2,44 %.

Источник: РосБизнесКОнсалтинг

Американский популярный журнал Live Science провел среди своих читателей опрос, чтобы выяснить, какие именно научные мифы пользуются наибольшей популярностью. Определив список самых популярных курьезных вопросов, журнал попросил ученых прокомментировать эти мифы. Большинство высказываний оказались абсолютно безосновательными.

В космосе нет гравитации – Ложь

Гравитация (всемирное тяготение) пронизывает всю Вселенную. Под воздействием гравитации движутся планеты по своей орбите вокруг Солнца, движутся искусственные спутники и космические аппараты. “Нулевой гравитации” не существует, она уменьшается с расстоянием, но не исчезает полностью никогда. Заблуждение и то, что космос – это вакуум. Вакуум в обывательском понимании – это пустота, где ничего нет.Но это не так. В космосе полно разных камушков, пыли, атомов и микрочастиц, даже мусор летает. Просто концентрация веществ очень мала, расстояние между частицами гораздо больше, чем на нашей планете.

Мозг человека работает только на 10% – Ложь

Это заблуждение развеяли учёные, которые провели магнитно-резонансные исследования головного мозга и доказали, что большая часть коры активно задействована. Мозг не отключается даже тогда, когда человек спит. Иногда во сне приходят решения на сложные вопросы и задачки, что подтверждает неустанную работу мозга. Некоторые утверждают, что в будущем человек будет использовать мозг полностью, да он и сейчас работает на «полную катушку».

Курица может жить без головы – Правда

Курица, действительно, в течении некоторого времени может прожить без головы. После того, как курице отрубят голову, она может бегать, может даже взлететь. Это объясняется сохранением стволовой части мозга, которая и отвечает за рефлексы. Есть подтверждённый факт, что петух прожил 18 месяцев без головы, после того, как американский фермер ему её отрубил. На удивление фермера петух не умер, тогда фермер решил оставить петуха в живых, стал кормить его из пипетки и возить по выставкам, зарабатывая на показе очень хорошие деньги. Этого петуха ещё при жизни исследовали учёные из университета штата Колорадо.

Водяная воронка в южном полушарии Земли вращается в другом направлении, нежели в северном – Ложь

Многие люди слышали миф о водяных воронках в Южном и Северном полушариях, вращающихся в разных направлениях. Так вот, учёными данная гипотеза не подтверждена и не имеет научного обоснования, ибо скорость вращения Земли не способна повлиять на направленность течения воды. Не верите – проверьте опытным путём, хотя бы в собственной раковине. Миф остался мифом.

Съесть булочку с маком – почти то же самое, что и курить опиум – Почти правда

Доля правды здесь присутствует. Учёными из Германии установлено, что продукты с повышенным содержанием мака опасны для здоровья человека из-за содержащегося в нём морфина, который вызывает как физическую, так и психическую зависимость. Морфин – это самый известный опиат и, естественно, что съев пару булочек с маком, в крови обнаружат опиаты. Эйфории не получите, а проблемы с наркоконтролем могут быть.

Монетка, брошенная с небоскреба, убьет человека – Ложь

С точки зрения аэродинамики, монета, сброшенная даже с небоскрёба, не способна причинить вред человеку. Из-за небольшой массы, в полёте монета будет вращаться, испытывать сопротивление воздуха и возможные порывы ветра, не сможет набрать достаточной скорости, чтобы пробить даже кожу человека, а не то, чтобы убить. Это вам не кирпич или булыжник.

Рост клеток мозга у взрослых прекращается – Ложь

Несколько лет назад было общепризнанным, что клетки мозга растут только у детей в первые годы жизни. Затем начинается формирование межклеточных контактов, а рост клеток прекращается. Однако учёным удалось установить, что мозг взрослого человека также способен к регенерации, то есть нейроны растут и восстанавливаются до самой смерти.

Куриным бульоном можно вылечить простуду – Почти правда

Только куриным бульоном простуду не вылечить, но он помогает уменьшить воспаление назальных пазух. Ещё он содержит белок, образующий антитела, которые и борются с вирусами. Так что при простуде не забывайте про столь полезный продукт, как куриный бульон. Народные средства всегда лучше любых таблеток и микстур.

Зевание “заразно” – Скорее правда

Замечали, наверное, многие, что как только человек начинает зевать, так все подхватывают и начинается массовое зевание. Не зря придумали поговорку: «Зеваешь – меня задеваешь». Учёные антропологи объясняют это подсознательным передразниванием соседа, будто бы этот рефлекс остался у человека от шимпанзе. Шимпанзе любят передразнивать зевки друг друга, но ведь мы не шимпанзе.

Молния никогда не попадает в одно и то же место дважды – Опасная ложь

Наоборот. Молнии предпочитают бить в высокие деревья и здания. На Руси в деревнях и городищах специально для молнии ставили высокий столб, который называли «громоотводом», для того, чтобы при грозе молния била только в этот столб. А современные небоскрёбы выдерживают 25-30 ударов молнии в год.

Мужчины думают о сексе каждые 7 секунд – Скорее ложь

Скорее ложь, чем правда, хотя как это выяснишь практически. Как часто мужчин посещает именно такая мысль можно определить только опросом. Но не каждый мужчина ответит правдиво и честно. Да и не каждый засекает время от одной мысли до другой. Хотя если опрашивать только сексуальных маньяков, тогда каждые 7 секунд это не преувеличение, а реальность.

Волосы и ногти продолжают расти после смерти – Ложь

Процессы роста в организме человека после смерти останавливаются практически сразу. Тело быстро обезвоживается, кожа сжимается и кажется, что ногти становятся длиннее, а волосы растут. Простой обман зрения, оптическая иллюзия и ничего более.

Пасть собаки чище, чем рот человека – Сравнивать нельзя

Как вообще можно сравнить чистоту полости рта у человека с ротовой полостью собаки? У каждого живого организма свой набор микроорганизмов и бактерий, которые сильно различаются у различных биологических видов. Тут сложно даже сравнить чистоту полости рта у двух людей, настолько каждый организм индивидуален. Просто не сравниваемые вещи.

Если бежать под дождем, то мокнешь меньше – Математическая правда

С математической точки зрения так оно и есть. Доказано рядом уравнений, специально для этого процесса разработанных. При беге намокает передняя часть тела, попортится разве что костюмчик, а при размеренной ходьбе страдает, в первую очередь, голова и волосы. При нынешних кислотных дождях лучше спасаться бегством. Бегите люди – здоровее будете.

Поднятое в течение пяти секунд, не считается упавшим – Абсурдная ложь

Многие ошибочно полагают, что упавший на пол и сразу поднятый кусочек еды не несёт совсем никакой опасности. Хотя давно уже доказано, что бактерии и вредоносные микробы «приклеиваются» ко всем упавшим продуктам практически мгновенно.

Животные могут предсказывать стихийные бедствия – Скорее ложь

Неизвестно доподлинно есть ли у животных «шестое» чувство, но отрицать то, что их острое зрение и слух, отличное обоняние и врождённые инстинкты самосохранения развиты лучше, чем у людей, нельзя. Это и позволяет им раньше почувствовать опасность приближения землетрясений, цунами, наводнений и других природных катаклизмов. А в древности по наблюдениям за поведением паука-прогнозиста строились прогнозы погоды на длительное время. Однозначного ответа на вопрос нет.

Великая китайская стена – единственный рукотворный объект, видимый из космоса – Ложь

В мире множество толкований этого высказывания, однако все они неоднозначные. С низкой орбиты, по заверениям космонавтов, они могут рассмотреть невооружённым глазом много рукотворных объектов на Земле: от пирамид в Гизе до взлётных полос аэродромов. Ну и в принципе, если пролетать точно над легендарной Стеной, то можно и её увидеть. Вот только с Луны Стену точно не видать.

Смена времен года происходит из-за изменения удаленности Земли от Солнца – Ложь

Расстояние между Землей и нашим светилом Солнцем никоим образом не влияет на изменения температуры на Земле. Смена времен года меняется по мере изменения угла наклона Земной оси. Должно быть понятно, все астрономию в школе проходили.

Жевательная резинка переваривается в желудке 7 лет – Взрослая ложь

Для организма человека переварить жевательную резинку особого труда не составит: и переварится, и выведется из организма как положено. Это страшилки взрослых, придуманные для детей, чтобы напрасно не утруждали желудок перевариванием резины. И они абсолютно правы – нечего всякую дрянь глотать.

Источник: NEWSru.com

Односторонняя (сырьевая) направленность российской экономики все более заводит нас в тупик. Если так будет продолжаться и дальше, то, страну в недалеком будущем ждут, по оценке аналитиков, катастрофа, полный крах и даже сход ее с исторической арены.

Альберт Кулик, профессор Курского госуниверситета

Необходимо безотлагательно менять структуру экономики, осуществлять ее диверсификацию и модернизацию. Столь грандиозную задачу нельзя решить, однако,  без подготовки разнообразных и по-современному высоко квалифицированных профессиональных кадров. И, стало быть, состояние нынешней системы российского школьного образования, ее  способность адекватно реагировать на социально-экономические вызовы, приобретает в этой связи  первостепенное значение.

На этом пути возникает, однако, немало серьезных препятствий различного характера и, прежде всего, коренного – методологического порядка. Будет ли российская школа  надежно стоять на плечах гигантов, каковыми являются признанные корифеи научной, природосообразной педагогики –  Коменский, Локк, Песталоцци, Дистервег, Ушинский, Макаренко, – или же питаться бесплодной схоластикой нынешних так называемых психолого-педагогических «инноваторов»? Вот в чем вопрос.

Педагогика природосообразности

Ян Коменский в своей мастерской в Амстердаме

Четыре столетия назад чешский учитель Ян Амос Коменский (1592-1670) пришел  на основании собственного педагогического опыта к пониманию простой (но великой) истины. Учитель не должен методично натаскивать всех учеников на одинаковую сумму знаний. Дети от природы наделены различными способностями и  дарованиями. Одни (и таковых большинство) потенциально склонны  к тем или иным практическим ремеслам; другие, напротив, – к музыке, поэзии, ораторскому искусству, различным наукам, тогда как третьи – к богословию, медицине, юриспруденции. Всё в мире устроено по за­кону нормального распределения, как мы сказали бы теперь. Поэтому задача учителя состоит главным образом в том, чтобы выяснять и взращивать заложенные в детях индивидуальные способности. «Воспи­татель юношества, так же как и врач, является только помощ­ником природы, но никак не её господином». «Чуждое есть то, что несвойственно натуре того или другого ученика. Ку­да не влекут способности, туда не толкай. Бороться с на­турой – напрасное дело». И, если в ходе обучения никого из детей не принуждать к чему-либо против их воли, а давать им образование по способности, то ничто и не будет вызывать у них отвращения к школе и притуплять силу ума.  Каждый ученик легко будет идти вперёд, к чему влечет его  природа. И в дальнейшем каждый на своем месте с пользой по­служит Богу, себе и отечеству.

Педагогическое кредо Коменского нашло отражение во многих его научных публикациях, однако наиболее полное и законченное выражение оно получило в главном труде «Великая дидактика», в котором все законы и правила обучения и воспитания ребенка выведены из его природы. Так в историю педагогики вошел знаменитый  «принцип природосообразности».

Строго говоря, заслуга  Я.А. Коменского состояла в том, что он переоткрыл принцип природосообразности  в педагогике и поставил его на научную основу. Ведь еще Марк Фабий Квинтилиан (яркая фигура римской философской и педагогической мысли, ок. 35 – ок. 96) писал: «Справедли­во вменяется в достоинство учителю, когда старается он за­мечать в своих учениках различие умов и узнавать, кто к чему способнее от природы». И далее: «Учитель должен лучше заботиться о природных дарованиях и направлять умы более всего туда, куда они сами стремятся». Еще раньше эту идею сформулировал в превосходной афористичной форме Цицерон: «Если будем следовать за природой, как за вождем, мы  никогда не заблудимся». Поскольку система образования в Древнем Риме строилось по об­разу и подобию древнегреческой, методологические корни аксиомы Цицерона и Квинтилиана несо­мненно восходят к античной философии (в частности, Аристотеля).

Представления о врожденности способностей человека, совершенно естественно, нашли отражение и в более поздних (относительно античных источников) новозаветных текстах, разумеется, в присущей им литературно-фразеологической форме: «Дары различны, и   служения   различны, и действия различны. Но    каждому    дается   проявление Духа на пользу: одному дается слово мудрости, другому слово знания, иному дары исцелений, иному    разные    языки, иному истолкование языков» (1-е Коринфянам).

Может, восточные мудрецы в этом отношении   рассуждали (будучи вдали от европейской культуры и даже в изоляции от нее) как-то иначе? Вовсе нет. Древнекитайский мыслитель Конфуций (551 – 479 до н. э.) в своем трактате «Беседы и суждения» («Лунь юй) совершенно определенно указывает на то, что возможности учащихся к восприятию знаний неодинаковы от природы. Придавая педагогическому процессу должное значение, Конфуций, однако, не считал его всесильным, а увязывал конечный результат с наследственностью ребенка.

Так что представление о врождённости способностей человека (и необходимости обучения детей, исходя из различия врождённых способностей) «миллиарды раз» было проверено и подтверждено историческим опытом и педагогической практикой многих народов мира. В наше время это стало к тому же научно доказанной истиной благодаря  величайшим открытиям в области генетики и молекулярной биологии. Люди не равны от природы: одни сильнее, другие красивее, третьи умнее и т.д. И, стало быть, каждый человек может реально претендовать на равенство лишь в социально-правовом отношении, но отнюдь – не в биологическом. Как говорится, все мы равны (в том смысле, что все мы –  люди), но одни намного равнее других, и с этим, увы, ничего не поделаешь. Генетический полиморфизм человека  чрезвычайно велик и, главное, он замечательнейшим образом коррелируется с тем разделением труда, которое исторически сложилось в обществе. Недаром на фронтоне самого доступного  в мире универси­тета, в который без экзаменов принимают всех желаю­щих, но через год-два оставляют только способных, огромны­ми буквами выбито предупреждение: «Что не дал Бог, не даст и Сорбонна». Не считаться с этой реальностью в контексте образования молодого поколения никак нельзя.

Природосообразная педагогика Коменского была устремлена главным образом в будущее. Но и при жизни автора она приобрела широкую известность и всеобщее признание. Возрождающаяся Европа постепенно приходила в себя после длительной средневековой схоластики и потому чутко реагировала на всякие прогрессивные идеи и новшества. Коменского приглашали к себе для оказания содействия в развитии системы образования и методической  подготовки учителей различные европейские страны. Но более всех «научную новизну и практическую значимость» «Великой дидакти­ки» оценила Англия. Выход книги совпал по времени с грандиозными геополитическими задачами, которые стояли перед этой страной в связи с освоением и колонизацией необъятных и несметно богатых заморских территорий, включая Америку. Разумеется, для этого позарез нужны были квалифицированные кадры самого различного профиля (администраторов, миссионеров, фермеров, строителей, шерифов, полицейских, флотского и армейского комсостава, матросов, солдат и т.д.) и, конечно же,  в первую очередь – школьных учителей. Поэтому сразу, по завершении (в 1638 г.) перевода оригинала «Великой дидактики» с родного чешского на общепринятую в тогдашнем ученом мире ла­тынь, Коменский  был приглашен в Лондон, «для осуществления сво­их великолепных планов».

Англичане не только успешно (можно даже сказать, «на отлично»)  освоили природосообразную педагогику Коменского и внедрили ее у себя (добившись впоследствии, как известно, выдающихся успехов в различных областях материальной и духовной культуры и внеся тем самым огромный вклад в развитие всей мировой цивилизации), но и распространили на своих многочисленных кораблях по всему миру. В 1642 году английские переселенцы высадились на берегу Массачусетского залива в Америке. Там они основали свое первое поселение и построили (в 1644 г.) первую амери­канскую школу по «типовому проекту» гениального педагоги­ческого архитектора, которая и положила начало триумфаль­ному шествию «Великой дидактики» по всему Новому Свету.

Я.А. Коменский, великий педагог-гуманист и философ, неутомимый борец против схоластической системы обучения («Отец педагогики», «Учитель учителей», «Учитель народов», «Ньютон педагогики», «Коперник педагогики», «Колумб педагогики») оказал огромное влияние на развитие мировой педагогической науки и школьной практики. В разные времена и в разных странах у него было много последователей, трудами которых природосообразная педагогика существенно обогатилась.  Среди них наиболее значимую роль сыграли: английский философ-просветитель и политический мыслитель Джон Локк (1632 – 1704), швейцарский педагог-демократ Иоганн Генрих Песталоцци (1746 – 1827), немецкий педагог-демократ Фридрих А.В. Дистервег (1790 – 1866), русский педагог-демократ, основоположник научной педагогики в России Константин Дмитриевич Ушинский (1824 – 1870). Наряду с Коменским их с полным основанием можно назвать классиками научной природосообразной педагогики.

Локк: «…я не могу спокойно ду­мать о том, что молодого джентльмена считают необходи­мым втолкнуть в общее стадо и затем погонять его розгой и плёткой из класса в класс, как бы сквозь строй, ради того, чтобы он «приобрёл интеллектуальную культуру».

Песталоцци: «Во всех случаях, когда принципы школьного дела и его организация не исходят просто и непосредственно из су­щества человеческой природы, а насильственно, искусственно выводятся из случайных состояний и положений людей, ре­зультаты всегда иные, чем они должны быть. Они никогда не соответствуют стремлениям человеческой природы, а средст­ва, при помощи которых достигаются мнимые результаты, ни­когда не являются педагогическими  и ведущими к облагора­живанию человека, они всегда лишь портят и губят его».

Дистервег: «Наши так называемые педагоги хотят исправлять человеческую природу, исправлять при по­мощи системы, в которую они втискивают своих питомцев. Это основная ошибка, основное заблуждение, которое обус­ловливает все их последующие неправильные действия… Си­стематическое натаскивание, произвольное ограничение яв­ляется коренным педагогическим заблуждением, или, если угодно, самым вопиющим преступлением, потому что пося­гают на природные задатки индивидуума». «Корифеи рода человеческого (например, Кант, Лессинг, Шиллер, Гёте и др.) приписывают основную роль в формировании человека главным образом задаткам, меньше воспитанию в обыкновен­ном смысле слова, если из человека вырабаты­вается что-либо значительное. Кому мать Природа не подари­ла благосклонной улыбки в колыбели, для того искусство пе­дагога – бесплодный и безуспешный труд. «Из ничего и не сделаешь ничего», полагают они и мы вместе с ними». «Счастлив тот, кого судь­ба привела к тому, к чему предназначила его природа. Счаст­лив он сам, счастливо через него и всё человечество».

Противоестественная педагогика

Идеи природосообразной педагогики  получили дальнейшее развитие и практическую реализацию в странах Западной Европы и Америки в конце XIX – начале XX века, а также в новейшее время. Они дали отличный результат и в ныне высоко развитых странах Азиатско-Тихоокеанского региона. В России судьба великого педагогического учения сложилась иначе. Чтобы хоть как-то пролить свет на этот непростой и, к сожалению, крайне запутанный (самими же российскими педагогами) вопрос, нам совершенно необходимо сначала обратиться к историческому прошлому страны.

Стремясь показать всему миру «безграничные воз­можности коммунизма», особенно по части переделки  природы вообще и человеческой –  в особенности [1], Советская Россия пошла в деле обучения и воспитания детей, по другому («своему», «особому», «единственно верному»)  пути. Приведем некоторые высказывания широко известных и весьма влиятельных в свое время лиц, которые, как нам представляется, в полной мере и наилучшим образом отражают суть дела.

Л.Д. Троцкий: «Человек хочет – и будет командо­вать природой во всем ее объеме, с те­теревами и осетрами, через машину. Он укажет, где быть горам, а где рас­ступиться. Изменит направление рек и создаст правила для океанов… Оста­нутся, вероятно, и глушь, и лес, и те­терева, и тигры, но там, где им укажет быть человек».  И далее: «Выпустить новое, «улучшенное издание» человека – это и есть дальнейшая задача коммунизма. Чело­век взглянет на себя как на сырой материал или в лучшем слу­чае как на полуфабрикат и скажет: «Добрался, наконец, до тебя, многоуважаемый гомо сапиенс, теперь возьму я тебя, любезный, в работу».

Л.С. Выготский (известный советский психолог): «Новое общество создаст нового чело­века. Когда говорят о переплавке человека как о несомненной черте нового человечества и об искусственном создании ново­го биологического типа, то это будет единственный и первый вид в биологии, который создаст сам себя».

Т.Д. Лысенко: «В Советском Союзе люди не рожда­ются. Рождаются организмы. А люди у нас делаются – трактористы, мотористы, академики, учёные и так далее. И это безо всякой идеалистической чертовщины – генетики с ее реакционной теорией наследственности».

Бессмыслица, нелепость, полный абсурд, – скажете вы? Но именно такие фальшивые (противоестественные а, следовательно, и лженаучные) установки определили на долгие годы методологическую основу всей педагогической науки огромной страны. Великое и непреходящее историческое наследие мировой педагогики стало расцениваться как склад отживших идей и устаревших технологий. Классики природосообразной педагогики (в их числе национальная гордость России – К.Д. Ушинский) получили ярлык «буржуазной ограниченности». При этом вслед за разгромом педологии была отвергнута принципиальная  (определяющая) роль врожденных способностей в школьном образовании детей (что превосходно отвечало требованиям широко развернутой в дальнейшем кампании на беспощадное подавление в стране научных исследований в области генетики).

Но что же получила взамен советская педагогика (она же «самая передовая», «прогрессивная», «единственно правильная»)? Известный российский педагог-макаренковед (доктор педагогических наук, профессор) В.В. Кумарин провел в этом направлении весьма глубокое, с приведением множества фактов аналитико-синтетическое исследование и пришел к ряду нетривиальных выводов[2].

Новая педагогика провозгласила абсолютизацию и фетишизацию социального фактора, наделив его, по сути дела, надприродной силой. Те или иные способности человека, оказывается, вовсе не идут от его природы. Они формируются и развиваются при его жизни, их можно даже приобрести, а также новообразовать в процессе обучения и воспитания. Более того, новая социальная среда способна в этом отношении даже в корне переде­лать человеческую природу (разумеется, путем «переплавки» и «перековки»). Ибо не природа творит социум, а социум творит природу.[3]

Поскольку люди изначально равны во всех отношениях (понятно, что  и в биологическом), последовало тотальное уравнение всех учащихся в образовательном отношении (как выс­шее проявление «социальной,  пролетарской справедливости»). Всем школам (в том числе и ПТУ) были принудительно навязаны единый учебный план и единые учебные программы. Всем будущим специалистам  (и лирику, и фи­зику, и скотнику, и плотнику) – одно и то же образовательное меню. В системе российской образования  возобладало противоестественное стремление к единообразию, к унификации.

И, чтобы заручиться научным обоснованием новой образовательной политики, где, как видим (сопоставляя с методологическими установками классиков природосообразной педагогики), все перевернуто с ног на голову),  в стране была создана Академия педагогических наук (АПН) с обширной сетью научно-исследовательских институтов, которая сделалась монополистом на всякую педагогическую мысль.

Всему этому теперь не следует удивляться. Разве могло быть иначе при жестком тоталитарном режиме в стране, где генетика «с ее реакционной теорией наследственности» была объявлена «идеологической чертовщиной»? В этих сложных условиях, возможно, некоторые даже вполне серьезные и честные (но недостаточно компетентные в естественных науках) педагоги и общественные деятели того времени   «не ведали, что творили» [4]. Поражает другое. На дворе теперь уже XXI век, в России произошла смена эпох,  в стране изменился (и продолжает меняться) экономический и политический уклад. В педагогических коллективах давно забыли о том, что такое партийное собрание. Однако российская психолого-педагогическая наука будто бы ничего не видела и ничего не слышала. Никто из ее деятелей, – утверждает В.В. Кумарин, – так и «не поступился принципами» и не раскаялся (по крайней мере, публично). Более того, их, эти принципы, продолжают фанатично защищать (причем сейчас, по­хоже, делают это с еще большим увлечением, чем раньше). И никто не собирается отправлять их на склад отживших идей и устаревших технологий, никто не вешает на них ярлык классовой ограниченности (теперь уже, разумеется, коммунистической).

Правда, в структурно-организационном отношении наверху осуществлен некоторый косметический ремонт: АПН переименовали в РАО (Российская академия образования). Но суть от этого нисколько не изменилась. РАО не отмежевалась от прежней методологии. Как было в педагогике пренебрежительное отношение к законам природы, так оно и осталось. Невзирая даже на то, что биологическая наука (включая генетику человека), освободившись от идеологических пут, ушла далеко вперед, обогатившись новыми фактами в пользу наследственной обусловленности способностей человеческих индивидуумов. Научных дискуссий по принципиальным вопросам педагогики как не было, так и нет. В общем и целом российская педагогика, оставшись в плену вчерашней методологии (в основу которой было положено интеллектуальное насилие над природой человека) продолжает, как ни в чем не бывало, ломать комедию (вернее сказать, трагикомедию) в прежнем ключе, по прежнему советскому сценарию.

При этом исследователь особо подчеркивает безудержное, прямо-таки маниакальное стремление к унификации и стандартизации всего, что имеет отношение к системе и процессу образования. Если раньше, как мы уже сказали, все школы были охвачены единым учебным планом и едиными учебными программами, отступать от которых даже в малом строго запрещалось, то в 1992-1993 гг. ему на смену приходит  (в связи  с введением «Закона об обра­зовании») «государственный образовательный стандарт», который действует и поныне. Учителя, авторы новых учебников и новых школьных программ в своей работе были обязаны неукоснительно следовать  этому стандарту.[5]

Но вот что удивительно! При все этом в научное употребление широко входят всякого рода отнюдь  не стандартные понятия и неологизмы (порой даже  весьма экзотичные) под видом педагогических  «инноваций», а также «инновационных технологий». Например, такие как: «единое образовательное пространство», «предметно-проблемное поле», «поэтапное формирование умственных действий», «обучение на высоком уровне трудности» (оказывается, это гораздо лучше, чем учиться легко и с радостью, как за­вещал Коменский! – А.К.), «обучение, которое «забегает вперед развитию», «дидактическая теория перекачки в мозг механизмов мыследеятельности, раство­рённых в содержании образования», «практико-деятельностные модели», «массовизация ирреальных форм», «проектное мышление» и т.д. и т.п.

Можно подумать, что многочисленные российские педагоги с дипломами высшего образования, с учеными степенями и академическими званиями (а также те, которые собираются их получить), только тем и занимаются, что наперекор человеческой природе якобы что-то «новообразуют», «формируют», «прививают» и «развивают» в российских детях. Но нет (и быть не может) во всей этой «мыследеятельности» каких бы то ни было полезных и практически значимых результатов. За надуманными понятиями стоит схоластически бесплодное умствование, то есть формальное знание, оторванное от жизни, которое основывается на отвлеченных рассуждениях, не проверяемых опытом. В этой связи начинаешь невольно понимать справедливость (применительно к нынешней российской действительности, конечно же) известной анекдотической шутки: «все науки делятся на три категории: естественные, не естественные (то есть гуманитарные) и противоестественные (то есть педагогические)».

Здесь уместно вспомнить Песталоцци:  «Самым грустным во всем этом является то, что порча школы, а именно возника­ющие благодаря этому отсутствие человеколюбия, слабое раз­витие ума и беспомощность обычно прикрываются нимбом всезнайства, словесной шелухи и поверхностного, никогда не оказывающего подлинного благодетельного влияния на чело­веческую натуру мнимого педагогического мастерства. Все это настолько часто ослепляет глаза даже невинных и честных лю­дей в стране, что они не только предполагают, но, безусловно, уверены в том, что эти мнимые педагогические средства являются действитель­ными средствами развития ума, просвещения и облагораживания человеческого рода. Будучи введены в заблуждение таки­ми взглядами, эти люди проявляют большое усердие и развивают энергичную деятельность по их поддержанию и всеоб­щему распространению».

Нет сомнения: современная российская педагогика являет собой парадоксальный анахронизм, устаревший пережиток прошлого, никак не вяжущийся с современным вектором стремительно меняющейся российской действительности. Но почему же она так живуча, несмотря на то, что в основу столь масштабного и социально значимого явления положены ошибочные  методологические принципы, попросту говоря, фальшь (отсутствие естественности, неестественность).

Конечно, сильно раскрученный в прошлом идеологический маховик сразу не остановишь – слишком велика инерция. Советская ментальность оказалась весьма устойчивой матрицей, на которую современная рос­сийская действительность наложилась так, что при этом суть множества вещей ос­талась прежней. Не изменилось главное – образ мышления, поэтому нынешние россияне в массе своей продолжают получать образование по-советски. Однако В.В. Кумарин в своем исследовании не ограничился только общими выводами на этот счет, но и вскрыл более конкретные факторы, оказывающие негативное (и весьма активное) влияние на положение дел в современной системе образования.

Во-первых, российские педагоги не держат свои «инновационные технологии» в тайне и только в академических стенах. У них имеется широкая всероссийская трибуна. Кроме того, они массово издают «инновационную» литературу, включая учебники, сборники статей и рефератов, монографии и т.д. И, надо сказать, весьма успешно: вал печатной продукции (содержащей преимущественно пустой информационный шум) фантастически возрос в связи с отменой государственной официальной цензуры (опять-таки благодаря вышеупомянутым социально-политическим преобразованиям в стране).

Во-вторых, за последние десятилетия гипертрофически разрослась сеть педагогических диссертационных советов, особенно за счет периферийных вузов. Эти советы укомплектованы на местах исключительно  надежными единомышленниками, всегда готовыми принять в процессе голосования только верное и нужное решение. Все это открывает неограниченные возможности  «клонировать» себе подобных, сначала «инновационными» кандидатскими, а затем и докторскими защитами.

В условиях феноменального единомыслия и полнейшей солидаризации[6] разве станет кто-то, добившись успеха на поприще педагогической науки, разоблачать и ниспровергать самого себя да к тому же в ущерб собственному  благополучию? Возможно, бывают исключения, но не они определяют тенденцию. Потому и не собирается сдавать своих позиций российская псевдо-психолого-педагогическая «империя».

Наконец, в-третьих, весьма существенная причина скрыто таится во всеобщей человеческой слабости, которой очень ловко пользуются психолого-педагогические «инноваторы». Про­стодушные родители (а тщеславные особенно) слепо ве­рят им: кому не хочется, чтобы его ненаглядное чадо выросло ум­ным, постигло все школьные премудрости и в дальнейшем сделало карьеру? На этой-то слабости «инноваторы» и спекулируют (весьма успешно и абсолютно безнаказанно). «Существует слепое доверие народа к школам, каковы бы они ни были. Отцы и матери всё ещё в святой невинности полагают, что если их дети посещают школу и находятся в ней, то, значит, они развиваются как в физическом, так и в моральном от­ношениях. В течение всей своей жизни я пытался бороть­ся как с этим тщеславным заблуждением, так и со всем тем, что есть плохого в народных школах», – с горечью писал Песталоцци.

Добавим от себя, что слепое доверие русской общественности к психолого-педагогическим «инновациям» в значительной мере связано еще  и с ура-патриотическими мифами, к восприятию которых она всегда была склонна (вроде того, что наша школа, а, стала быть, и наша система образования – самая лучшая в мире; соответственно наши ученики – самые умные, самые читающие, всесторонне развитые, так что в этом отношении мы впереди планеты всей; образование – сфера деятельности, в ко­торой мы были и по-прежнему остаемся настолько конкурентоспособными, что можем его даже выгодно для себя экспортировать и т.п.).[7] Среди них королевой мифов несомненно является поразительно устойчивое представление в разных слоях общества о неком мессианстве российского народа (с его «сакральным превосходством» и акцентом на духовном), который живет в центре мира и «был задуман» якобы  как народ будущего, как народ, альтернативный всем осталь­ным народам. Отсюда, от особой русской духовности, разумеется, и произойдёт в будущем спасение не только самой России, но и всего человечества.

Следует заметить в этой связи, что всякого рода утопические фантазии, социальное мифотворчество и связанные с ними надежды полезны людям настолько, насколько, смягчая трагические реалии, помогают им жить. Когда же утопия самодовлеет, мешает трезвому взгляду на вещи, она становится контрпродуктивной и может быть даже опаснее того, от чего будто бы спасает.

«Цена» вопроса, который мы здесь поднимаем, слишком велика, чтобы на него можно было закрыть глаза или от него просто так кому-либо отмахнуться. На карту поставлена судьба российских детей, а, стало быть, и судьба самой нации. Процесс обучения и воспитания есть мощный фактор «преднамеренного, целенаправленного, специально организованного и длительного (10-11 лет жизни! – А.К.) внешнего воздействие на организм ребенка» (так говорят сами ученые педагоги), у которого, заметим, еще  не вполне сформированы важнейшие морфо-функциональные системы. Однако воздействовать на ребенка в школе  длиной в  10 500 уроков  можно так, что это пойдет ему на пользу (если поступать сообразно его природе), но можно и так, что это пойдет ему во вред (если поступать противоестественно). Особенно если воздействовать в духе педагогических «инноваций», вроде «перекачки в мозг механизмов мыследеятельности, раство­рённых в содержании образования». Школа в первую очередь есть долгосрочная среда обитания детей, так что  педагогическое воздействие, как и всякое иное внешнее воздействие на человеческий организм, есть, фактор экологического порядка, причем по самому большому счету. И должно оно быть только «экологически чистым»,  без педагогических  загрязнителей.

Как верно сказал по этому поводу немецкий профессор Л. Гурлитт, «культура, полученная ценой физичес­кого калечения, ничего не стоит и куда вреднее некультурности». Нельзя считать целью жизни уродливое подготовление к ней, которое делает непригодным саму жизнь. Все наше школьное воспитание, если оно «выращивает только физических калек, узкогрудых, близоруких, малокровных, нервных, а потому и безвольных и раздраженных людей, идет по ложной дороге», и все, что понуждает его к этому, должно быть немедленно и с корнем вырвано из нашей жизни.

Мы много (особенно на словах) уделяем внимания охране природы вообще. Пора всерьез, по-настоящему поставить вопрос и  об охране природы детей (из которых в дальнейшем, собственно, и вырастает любой человеческий социум) от всякого рода психолого-педагогических извращений. А иначе как же тогда решать нашу национальную сверхзадачу, состоящую в «сбережении народа»?

Всем поровну? Нет, каждому по способности

Успех процветания любого цивилизованного государства в XXI веке в высшей степени будет зависеть от того, насколько сумеет оно создать условия для практической реализации  творческих способностей своих граждан. Совершенно очевидно, что эта задача не выполнима на основе жесткого, единого для всех  школьников государственного образовательного стандарта. Скажем больше: единый образовательный стандарт губителен для нестандартно одарённых детей. Детям, столь разным генетически, столь непохожим друг на друга по своим интересам, профессиональным склонностям, абсолютно противопоказано упорно, во что бы то ни стало и в равной степени постигать один и тот же набор учебных дисциплин, многие из которых им не интересны, трудно доступны и к тому же никогда в жизни не пригодятся.   Школьное образование должно быть не только доступным, но и максимально полезным каждо­му ученику в смысле раскрытия его потенциальных, данных от природы способностей.

Между тем в российском обществе сложилась непоколебимая убежденность в том, что главное назначение школы – «давать» знания, причем одни и те же и всем без разбору. И обязательно академические, чтобы каждый ребенок, получив аттестат зрелости, мог поступить в вуз. Но далеко не все дети реально предрасположены к высшему образованию, и в этом с их стороны нет никакой ущербности – они могут успешно, с пользой для себя и общества реализовать свои индивидуальные способности на другом поприще.

Не имея четких представлений о том, что и как делать в предстоящем будущем, стандартно «обученная» в школе и, следовательно, оторванная от жизни молодежь, тем не менее, в массовом порядке устремляется (чаще всего по инициативе родителей, к тому же весьма сомнительными, окольными путями) в вузы. При этом выбор вуза носит в основном нерациональный характер, хотя и может внешне выглядеть как сверхрациональный выбор «полезной» профессии. Сейчас это почти обязательно профессия юриста, менеджера, экономиста-финансиста, психолога, добавим сюда еще маркетинг, некоторые инженерные профессии, связанные с «трубой», – вот, пожалуй, и всё. Скрытая рациональность поступления в вуз состоит в том, что здесь можно подождать, отсидеться, посмотреть, что будет, выбрать место «приземления», избежать службы в армии. В общем, комфортно провести время в престижном статусе, а затем найти хлебное место и синекуру (хорошая зарплата при минимуме усилий – типичная мечта нынешних студентов).[8]

Получив не свою специальность (к примеру, медицинского профиля), выпускники в дальнейшем будут всю жизнь заниматься, по существу, не своим делом со всеми вытекающими отсюда крайне негативными последствиями. Впрочем, как показывает выборочная проверка, лишь около 5% выпускников вузов связывают свои жизненные устремления с приобретенной профессией. Но в таком случае весьма затратная сама по себе система высшего образования накачивает детей бесполезными знаниями, которые быстро уйдут из головы, поскольку никогда в их дальнейшей жизни не будут востребованы. И, стало быть, с точки зрения экономики страны и стоящих перед нею задач, эта система работает не только вхолостую, но и чрезвычайно расточительно.

Совершенно очевидно, что школа должна гото­вить разнообразно и хорошо наученных детей не только для вуза, но и в полной мере – для многообразия производств, прак­тических дел, без чего общество (даже с традиционно высокой духовностью) не имеет никаких исторических перспектив. Оно не может ни материально преуспевать, ни социально благоденствовать. Не только умы, но и золотые руки нужны нынешней России! Сейчас страна испытывает острейший дефицит производителей материального продукта. Высоко квалифицированные, конкурентоспособные рабочие составляют у нас всего лишь порядка 5% (в Германии – 56%, в США – 43%, в Англии – 38%). Никакие экономические реформы, никакая модернизация невозможны при 95% неквалифицированной рабочей силы! Необходимо немедленно и в полном объеме восстанавливать на современной основе систему среднего профессионально-технического образования.

Но решению этой задачи не смогут способствовать ни «углубленное изучение отдельных предметов» старшеклассниками, ни  лукаво пытающаяся заменить его «профилизация», у которых  снова одна-единственная цель – подготовить выпускников школы к вузу. Необходимы разработка и внедрение в школьную практику подлинно вариативных учебных планов. Только многообразие и многоцветие программ сможет сделать учение посильным и желанным каждому ребенку, а школу – родным домом, куда дети будут приходить в стремлении удовлетворить свою самую сильную (после голода) естественную  потребность – познавательную. И знания, полу­ченные в такой подлинно гуманистической школе, не будут ле­жать мертвым грузом, а станут активно помогать жизненному устройству выпускников, их успешности в каждом избранном деле. Разумеется, базовый (общеобразовательный  и общекультурный) уровень знаний нужен всем школьникам как будущим полноценным членам общества. Однако в нынешних условиях надо все более приближать школьное обучение (особенно в старших классах)  к профессионально полезному  знанию.

Критика реформ российской системы образования носит сугубо негативный характер, но  она лишена, к сожалению, каких бы то ни было по-настоящему продуктивных идей и альтернативных предложений по  существу. Одни оппоненты (и таковых немало) призывают, опираясь на поддержку общественного мнения, «оставить всё, как есть». Что можно сказать по этому поводу? К общественному мнению, конечно же, следует прислушиваться. Но при этом надо помнить, что оно далеко не всегда (особенно при высоком накале страстей, а также при невозможности или нежелании вникнуть глубоко в суть дела) может быть надежным критерием истины для оценки того или иного крупного социального явления.

Другие считают, что нечему нам учиться у Запада: «мы должны искать свои пути – не такие, как в США, ЕС или, скажем, в Иране». Искать свои пути  (как, впрочем, и учиться у кого-либо хорошему и полезному) также никому не возбраняется. Но вот что думал на этот счет К.Д. Ушинский – не только величайший  российский педагог, но и настоящий патриот России, который для разработки своей педагогической системы, тем не менее, глубоко и тщательно изучал зарубежный педагогический опыт: «Хотят чего-то особенного от русской школы, не понимая того, что законы души и ее развития вез­де одинаковы и что народность нужна, необходима, но что она состоит не в том, чтобы поставить нашу школу непре­менно не так, как у людей, а «до горы ногами», по малороссий­ской поговорке. Ради Бога, не думайте, что великие просвети­тели человечества жили для России даром и что нам следует все начинать снова…».

Острие реформ в российском образовании, которые будто бы идут  перманентно уже на протяжении многих лет, всегда было направлено мимо его главной сути, которая состоит, на самом деле, в отказе от принудительной «образованщины» с ее единым государственным стандартом, в решительном переходе системы школьного образования от унификации к диверсификации (в соответствии с диверсификацией и модернизацией экономики). Конечно, куда легче,  привычнее и, главное, технологически проще поставить всех школьников, как это было раньше и как это  существует до сих пор, на единый образовательный поток. Но такая педагогическая практика уже не имеет никакой перспективы, она неизбежно заводит  страну в тупик. Понятно, что переломить тенденцию, которая складывалась в течение длительного времени, очень нелегко, но у нас нет иного выбора.

Мы никогда не догоним технологически развитый (постиндустриальный, как говорим теперь) мир, несмотря на все потуги, если по-прежнему будем вытеснять естественные науки – физику, химию, биологию и др. (как основу для инженерно-технических и высокотехнологических профессий) из школьных программ за счет постоянного прибавления тех или иных «не естественных» дисциплин. Реформаторам образования (да и критикам их тоже) следует знать, что математика и естественные науки далеко не случайно (не «ради спортивного интереса») объявлены сейчас национальными приоритетами в США, а также в других высокоразвитых, постиндустриальных странах мира. Между тем, как показывает статистика, всего лишь 1% всех студентов вузов России учится ныне на естественнонаучных факультетах. Ничего себе кадровая база для будущей инновационной деятельности! Особенно в сфере высоких технологий.

И, наконец. У нас нет больше времени на продолжение и без того затянувшихся поисков. Стране нужны конкретные дела, а не одни только разговоры относительно «реформы» системы образования, которыми мы, по сути дела, впустую занимались на протяжении последних десятилетий, находясь, как и прежде, в традиционном для русской души мечтательном ожидании сказочного чуда, «ве­ликого будущего и гигантского скачка». Если так и дальше пойдет,  нам никак не удержаться в современной цивилизации предельного рационализма и предельной расчётливости. Тем, кто живет предрассудками, мифотворчеством,  благодушной верой в па­нацею, а не трезвым взглядом на вещи, просто не окажется достойного места в грядущем мире.

Фундаментальный принцип человеческого бытия

Если к части природы, каковой, несомненно, являются наши дети, надлежит относиться в процессе их школьного обучения в соответствии с принципом природосообразности, то тем более – к целому, т. е. к природе вообще, в окружении которой и с материалом которой  только и может осуществляться человеческая деятельность.  Наше поведение в природе должно быть,  прежде всего, сообразным объективно установленному в ней порядку, а уже затем и только отсюда – «разумным», «рациональным», природоохранным», «нравственно-экологическим», и т.д., и т.п., как мы уже привыкли говорить и думать. И, стало быть, принцип природосообразности – это не только педагогический принцип, но и самый общий, фундаментальный принцип человеческого бытия (приходится только удивляться тому, что научная мысль – прежде всего, экологическая – прошла мимо этой простой, как и все великое,  истины, осознание и формулировка которой имели, к тому же, многовековую историю).

Но, если к целому надлежит относиться в соответствии с фундаментальным принципом природосообразности, то, безусловно,  – и к его части, то есть к нашим детям в процессе их школьного обучения. Природу не обманешь, как бы не пытались это сделать некоторые ее «преобразователи» или оторванные от реальности психолого-педагогические «инноваторы».

Для того чтобы описать советский образ жизни эпохи «развитого социализма» многим авторам требуются десятки, а то и сотни страниц. Дмитрий Травин в очерках новейшей истории России делает это намного лаконичнее. Его «Один день Дениса Ивановича», выступающий в «Очерках» в качестве их первой главы дает объемное представление о той эпохе даже тем, кто тогда еще и не жил. А сам двухтомник- книга для учителя, безусловно, один из лучших в этом жанре.

Первого Дениса Ивановича придумал Михаил Восленский – автор знаменитой «Номенклатуры» [41, с. 533–560]. В ту пору, когда писалась эта книга, жизнь рядового советского человека была хорошо известна каждому, а вот жизнь высокопоставленного работника нуждалась в описании. Однако сегодня, через много лет после гибели советской системы, нуждается в описании как раз таки быт простолюдина. Поэтому наш Денис Иванович по сравнению с героем Восленского резко потерял в социальном статусе.

Повседневная жизнь советского человека

Реформы, проведенные в нашей стране в 80-90-х гг., сильно изменили повседневную жизнь человека. Сегодня порой даже трудно представить себе, как отличается мир 2000-х гг. от мира дореформенного. Мы иначе работаем, иначе отдыхаем, иначе передвигаемся по городу и миру, иначе приобретаем товары и в общем-то даже иначе мыслим. Многие моменты сегодняшней жизни трудно понять вне сравнения с тем, откуда мы вышли. Попробуем же в общих чертах реконструировать один день советского человека начала 80-х гг.[1]

Как начинается утро

Денис Иванович проснулся утром в маленькой двухкомнатной квартирке, принадлежавшей его родителям. Впрочем, слово «принадлежавшей» вряд ли можно употребить применительно к жилью советской эпохи. Квартиры в СССР были государственными. Граждане не могли стать их собственниками, не могли передавать их по наследству. Они лишь прописывались (регистрировались) властями на той жилплощади, которая бесплатно предоставлялась государством.

В этой квартирке были прописаны отец и мать Дениса, он сам с женой и двое его детей. Малыши подрастали, и с каждым годом теснота ощущалась все больше. Однако найти выход из положения Денис Иванович не мог. Купли-продажи жилья в СССР не существовало, поскольку не существовало права собственности. Для улучшения условий требовалось, как говорилось тогда, «встать на очередь».

Они стояли в этой очереди уже несколько лет, благо число квадратных метров на человека у них было меньше установленной государством нормы^[2]. Однако дефицит жилья оказался столь силен, что получить новую квартиру в обозримой перспективе Денис даже не надеялся. «Скорее, родители помрут и освободят вторую комнату, чем очередь дойдет до нас, – с грустью подумал он. – Однако к тому времени вырастут и женятся дети, появятся внуки. От тесноты, видимо, мы не избавимся никогда».

Денис знал, что очередь порой можно было обойти. Например, если ты принадлежишь к партийно-хозяйственной номенклатуре, т.е. к начальству, управляющему страной, городом или хотя бы заводом^[3]. Или если ты – герой минувшей войны. Но ни у самого Дениса, ни у его отца никаких особых заслуг, званий и должностей не было. А потому бесплатность жилья, о которой так любили писать в советских газетах, оборачивалась его недоступностью.

Кстати, о газетах. Денис взял свежий номер «Правды», которую он обязан был выписывать как член коммунистической партии. Прессу доставляли рано утром, к завтраку. Почта работала хорошо, стабильно. Однако читать было практически нечего. Тоненькая газетка из двух-трех листов наполнялась преимущественно государственной пропагандой. «В “Правде” нет известий, а в “Известиях” нет правды», – шутили друзья Дениса Ивановича.

На случай, если какие-то непоседливые журналисты захотели бы, помимо пропаганды, дать конкретные информативные материалы, причем расходящиеся по идейной направленности с генеральной линией партии, существовала цензура, контролирующая содержание газет, журналов и телевизионных передач. Все «лишнее» без сожаления вычеркивалось «ответственными работниками» из статей и вырезалось из кинопленок^[4].

Получить альтернативное мнение и более широкую информацию можно было, лишь послушав на коротковолновом приемнике зарубежные радиостанции «Свобода», «Голос Америки», «Немецкая волна», Би-би-си. «Есть обычай на Руси ночью слушать Би-би-си», – такой была еще одна распространенная шутка. Впрочем, разобрать, что говорили эти «голоса», Денису Ивановичу удавалось далеко не всегда, поскольку советская власть использовала специальные «глушилки», которые создавали шум на соответствующей волне.

Просмотр газеты занял минут пять – больше не требовалось. Жена за это время даже не успела приготовить завтрак. Чтобы скоротать время, Денис стал помогать малышам собираться в школу. На детях была строго обязательная, форменная одежда, унылость которой скрашивали лишь ярко-красные и столь же обязательные пионерские галстуки. Пионерами становились все, за исключением отъявленных хулиганов (да и тех рано или поздно протаскивали в ряды «юных ленинцев»)^[5].

Никакой убежденности в верности коммунистическому пути не было ни у самого Дениса, ни у его детей, но демонстрация преданности властям стала для старых и малых своеобразным ритуалом. А кроме того, все понимали, что, отказываясь от такой демонстрации, можно осложнить себе жизнь. Например, ребенка не примут в хорошую школу и тем более в хороший университет или институт. Впрочем, размышлять об этом у Дениса Ивановича уже не было времени. Надо было завтракать и бежать на работу.

Завтрак, как всегда, оказался сытный, но не отличающийся разнообразием. Ведь импортных продуктов в холодильнике – за небольшим исключением – никогда не водилось^[6]. Советские импортеры могли приобретать товары практически лишь в других социалистических странах, да и то в малых количествах. Свежие овощи шли из Болгарии, консервы – из Венгрии, лекарства – из Польши. Мебель, которой была обставлена их квартира, изготовили в Чехословакии. Но за всю свою жизнь Денис мог вспомнить лишь несколько случаев, когда держал в руках итальянский, французский или шведский товар.

Одежда, которую он натянул на себя перед выходом на работу, была вся отечественная. Друзья, отоваривавшиеся у фарцовщиков импортными вещами, полученными от моряков, плававших за границу, часто посмеивались над неприхотливостью Дениса и над его мешковатым видом. Однако к спекулянтам ходить он побаивался. Проблема состояла не только в чрезвычайно высоких ценах на заморские диковинки^[7]. Страшнее материальных потерь оказывались моральные издержки. Хорошо запомнился случай, когда на партийном собрании дело чуть не дошло до исключения из КПСС коллеги, пойманного милиционерами при покупке джинсов на черном рынке. И дело было даже не только в нарушении закона. Считалось, что коммунист не имеет права соблазняться такими проявлениями буржуазной культуры, как модные импортные вещи. Сколько гадостей тогда наговорили про коллегу на партсобрании! Он потом с инфарктом слег.

Кроме фарцовщиков, существовали еще маклеры, помогавшие (за соответствующее вознаграждение) разным людям обмениваться услугами или приобретать эти услуги за деньги^[8]. Порой в роли такого рода маклеров могли выступать государственные служащие, распоряжавшиеся каким-нибудь товаром, не имевшимся в свободной продаже. Делали они это не столько ради денег, сколько ради знакомств с другими такими же, как они, влиятельными лицами. Например, тот, кто работал директором рыбного магазина, мог обеспечивать нужных ему людей дефицитными продуктами по низким государственным ценам^[9]. Но среди его знакомых не было деканов престижных факультетов университета. А ведь сыну директора требовалось срочно стать студентом, поскольку, в противном случае, его забрали бы в армию на два года^[10]. В таких ситуациях маклер через целую цепочку своих личных связей сводил директора с деканом, и студенческое место обменивалось на регулярные поставки рыбы к столу ученого мужа.

Если бы Денису Ивановичу удалось вклиниться в подобную цепочку обмена услугами, он, наверное, смог бы приодеться или даже поменять свою квартиру на другую – большей площади. Но, увы, ни он, ни его жена не «сидели» ни на каком дефиците и не представляли для маклеров никакого интереса. Размышляя об этих вещах, Денис вышел на улицу и отправился на работу. Своей машины у него не было. Хотя с тех пор, как Советский Союз по итальянским технологиям построил завод в Тольятти, легковой автомобиль стал все чаще входить в семью простых граждан, подобное удовольствие по-прежнему оставалось остродефицитным. Иномарок не было вообще. Лишь очень богатые и регулярно ездящие за границу люди вроде известного артиста Владимира Высоцкого могли привезти себе «тачку»^[11]. Государство же торговало лишь «Волгами», «Жигулями», «Москвичами» и «Запорожцами». Для их приобретения надо было, как и в случае с жильем, выстаивать долгую очередь. Причем машины не распределялись бесплатно, а, напротив, продавались по ценам, существенно превышающим издержки производства. Поэтому ни сам Денис Иванович, ни его друзья своих автомобилей не имели. Во всем окружении нашего героя нашлась бы, возможно, лишь пара дальних знакомых, обладавших подобной роскошью.

В этой ситуации имелись определенные преимущества. Советский город практически не знал, что такое дорожная пробка. Всегда можно было сравнительно точно рассчитать, как быстро ты доберешься до нужного места. Однако, если человек не был достаточно богат, чтобы брать такси (весьма дорогое в сравнении со средней зарплатой), поездка в часы пик становилась сплошным мучением. «Маршруток» практически не существовало. Весь общественный транспорт был унифицирован. Для каждого его вида устанавливался единый, невысокий тариф.

Денис с разбега впихнул свое тело на заднюю площадку автобуса. Сила и здоровье позволили ему это сделать, но несколько хрупких женщин так и остались стоять на остановке, надеясь, что со следующим автобусом им повезет больше. Впрочем, и нашему герою вскоре пришлось не сладко. На крутом повороте «пол-автобуса» бросило на него так, что перехватило дыхание. Денис подумал, что с удовольствием платил бы в три раза больше за транспорт, в котором людей было бы хоть в два раза меньше, но государство подобного выбора ему не предоставляло. Счастье еще, что ехать было не очень долго: в те годы многие люди получали от государства квартиры неподалеку от своих предприятий.

Рабочий день

Но вот, наконец, Денис Иванович добрался до своей работы. Главное было вовремя успеть пройти через проходную, чтобы охранники не зафиксировали опоздания. А дальше в течение всего рабочего дня человек мог не перетруждаться. Зарплата нашего героя практически никак не была связана ни с качеством его собственного труда, ни с результатом деятельности предприятия в целом. Как бы он ни волынил, как бы часто ни прерывался на перекуры, никто не мог его ни уволить, ни наказать рублем.

Возможностью бездельничать на предприятии пользовались постоянно. Кто-то из друзей Дениса любил регулярно брать больничный под малейшим предлогом. Кто-то приходил на работу поддатый и тоскливо слонялся по помещению без всякой пользы для производства^[12]. Кто-то перекуривал чаще, чем трудился. Кто-то регулярно отпрашивался по неотложным делам – забрать ребенка из школы, навестить больного, встать в очередь за дефицитом (и заодно приобрести его для начальника)^[13]. Раз в неделю к ним приходил лектор из общества «Знание», занимающегося коммунистической политической пропагандой, и тогда они на целый час абсолютно официально прерывали работу, чтобы «обогатиться знаниями».

Некоторые знакомые Дениса на предприятии сидели на «сдельщине» (сдельной оплате труда). Чем больше они сдавали изготовленной продукции, тем больше должны были им заплатить за труд. Однако даже сдельщики не стремились перетруждаться, не стремились демонстрировать свою способность перевыполнять установленные нормы выработки, поскольку много заплатить предприятие то ли не могло, то ли не хотело. Если начальство видело, что работник слишком легко справляется с заданием, нормы выработки увеличивались. И бедолаге приходилось корячиться больше за те же самые деньги, что и вчера^[14].

Что же касается самого Дениса Ивановича, то он имел фиксированный оклад, и даже премия его не зависела ни от каких обстоятельств. Получая расчетный листок, он уже много лет обнаруживал, что специально вознаграждается за экономию электроэнергии, но каким образом ему удавалось обеспечивать эту экономию, оставалось загадкой. «Они делают вид, что нам платят, – шутили друзья, намекая на властей предержащих, – мы делаем вид, что работаем». Сколько при этом зарабатывали сами власти предержащие, Денис толком не знал. Догадывался, что побольше, чем он, но размышлял на эту тему крайне редко. Демонстративной роскоши в СССР не существовало. Пожалуй, единственное, что заметно отличало начальство от рядовых граждан, – это служебный автомобиль с шофером, предоставлявшийся даже не очень большим «шишкам», поскольку сами они своих машин не имели (за исключением таких «фанатов» вождения, как Брежнев), да и не рвались лично крутить баранку^[15]. Но никто не видел особняков номенклатуры, а по телевизору, естественно, не показывали никаких фильмов о «хозяевах жизни» с Рублевского шоссе под Москвой. Своих личных вилл они не имели. Пользовались государственными дачами, которые, правда, сохранялись за ними фактически на протяжении всей жизни, поскольку послушного работника из рядов номенклатуры уже не исключали^[16].

Время от времени народу показывали партийных лидеров, стоящих на трибуне Мавзолея или посещающих какой-нибудь завод, однако их старомодная неброская одежда никак не навевала мысли о социальном неравен- стве^[17]. Поэтому Денис Иванович был озабочен не сопоставлением своих доходов с доходами начальства, а тем, какую работу ему лично приходится делать за зарплату. Он знал, что не переломится от возложенных на него скромных обязанностей, и такое положение дел вполне устраивало нашего героя.

Кстати, если бы он вдруг ушел в длительный запой и в конце концов оказался уволен, нетрудно было найти такую же работу на соседнем предприятии. У проходной любого завода страны всегда висело объявление с длинным списком требующихся ему работников различных специальностей. Дефицит рабочей силы был столь же острым, как дефицит жилья, автомобилей и многих других товаров. Особенно сильно, как это ни парадоксально, не хватало тружеников низкой квалификации. Поэтому осенью Дениса часто вообще снимали с рабочего места и отправляли перебирать гнилой картофель на овощебазу, где добровольно вообще никто не хотел вкалывать^[18]. Кстати, в зарплате наш герой не терял даже при переборке картофеля, хотя, казалось бы, для своего предприятия он в тот момент вообще ничего не делал.

Заметим попутно, что когда Денис был студентом, то его в сентябре на целый месяц снимали с занятий и отправляли собирать картошку в деревню, поскольку и там не хватало работников. Или, точнее, работники-то имелись, но трудно было найти тех, которые еще не спились^[19].

Впрочем, и в городе было много спившихся, совершенно деградировавших людей. Однако тех, кто баловался бы наркотиками, Денис Иванович никогда не встречал. Слышал, что такие существуют, но в его окружении наркоманов не имелось. Даже тогда, когда он был студентом и жил в студенческой общаге, где нравы царили чрезвычайно вольные.

Вспоминая о своей студенческой молодости, Денис Иванович вяло «отбарабанил» полдня на рабочем месте, и вот настал час обеда. Впрочем, целый час ему обедать никогда не доводилось. Минут сорок он вынужден был проводить в огромной очереди, начинавшейся еще перед дверями заводской столовой. Кормили там сытно, дешево, но невкусно. Выбор блюд был небольшим. Да и к тому времени, когда очередь подходила к окну раздачи еды, самое вкусное уже заканчивалось. Денис Иванович выбирал из того, что имелось в наличии, и садился за столик, который, как правило, уже оказывался завален грязной посудой, оставшейся от тех людей, что поели раньше. Уборщицы работали столь же неторопливо, как сам Денис.

Прежде чем начать есть, надо было тщательно протереть алюминиевые ложку и вилку маленькой бумажкой, которая заменяла остродефицитные салфетки. В принципе, посуду в столовой мыли, но, тем не менее, после протирки на бумажке всегда оставался широкий грязно-жирный след. Ножей в столовой не было вообще, и если Денису доставался к обеду кусок мяса (чаще к тому времени, как подходила очередь, имелись лишь «тощенькие» котлеты из сделанного, как правило, на основе хлеба фарша, рыба и что-нибудь вегетарианское), он вынимал из кармана предусмотрительно заготовленный складной перочинный ножик. Тот, кто был не столь запаслив или равнодушен к правилам хорошего тона, сдирал зубами мясо прямо с большого куска.

После обеда Денис Иванович заглянул в туалет, где использовал утреннюю газету «Правда». Туалетная бумага в СССР относилась к числу самых остродефицитных товаров. И уж во всяком случае в общественных уборных ее не было никогда. Все необходимое требовалось приносить с собой^[20].

Справив нужду, наш герой неспешно отправился вновь на свое рабочее место. По дороге заметил, как над заводской оградой пролетали казенные доски, которые перекидывал некий пролетарий. С той стороны ограды их наверняка подбирал кто-то из его друзей или родственников. Денис не один заметил это воровство, но так же, как и прочие, он никак не прореагировал. Ему было глубоко плевать, воруют на предприятии стройматериалы или нет. Ни его зарплата, ни даже зарплата директора не зависела от масштаба хищений.

Более того, Денис Иванович даже сочувствовал вору. Он понимал, что тот готовится к дачному сезону. Надо строить сарай на своем земельном участке или, возможно, ремонтировать дом, а стройматериалов не достать. Не так давно Денис пытался купить у предприятия эти самые доски, но выяснилось, что продать их ему оно не имеет права. Воровать наш герой не решился и лишь наблюдал, как они постепенно гниют в углу заводского двора под дождем и снегом. «Пусть хоть кому-то достанутся», – подумал Денис и прошел мимо^[21].

После работы

«Отбарабанив» на рабочем месте еще четыре часа, наш герой совсем собрался уж было домой, да парторг напомнил ему об очередном партсобрании. Такие мероприятия проводились ежемесячно. На сей раз обсуждали Продовольственную программу, разработанную властью для преодоления все нарастающей нехватки качественных продуктов. В специально подготовленной к собранию самодельной стенной газете на большом листе бумаги были приклеены вырезки из «Правды» с основными положениями этой Программы.

Денис, как и весь зал, практически не слушал докладчика, вяло бубнившего что-то насчет того, какую заботу о народе проявляет «наш дорогой Леонид Ильич Брежнев». Партсобрание являлось ритуалом, через который все коммунисты должны были проходить, но суть которого никого не интересовала. Все понимали, что от принятия нереализуемой программы положение дел не улучшится. Денис уже знал ходившую среди его друзей шутку: теперь вместо мясной вырезки будем есть. газетную вырезку из текста Продовольственной программы.

Сидеть на партсобрании требовалось минимум часа полтора. От нечего делать Денис Иванович стал обдумывать грядущий отпуск. Ему очень хотелось поехать за границу, где он ни разу еще не был. В СССР ни за какие деньги человек не мог просто так взять и отправиться в Европу. У граждан даже загранпаспортов на руках не было. Для путешествия требовалось специальное разрешение, которое давала комиссия районного комитета партии. Ее задача состояла в том, чтобы проверять сознательность будущих путешественников: не поддадутся ли они на буржуазную пропаганду, не станут ли изменниками родины? Однако поскольку объективных критериев для выводов о благонадежности человека в 99% случаев не имелось, проверяющие могли отказать в выезде под любым надуманным предлогом. В большинстве случаев так и получалось.

Как-то раз Денис уже пытался пройти через эту комиссию для поездки в Чехословакию. Ему задали вопросы о содержании последней речи Леонида Ильича и о том, кто возглавляет чешских коммунистов. Ответить было легко, но при рассказе о Брежневе Денис, очевидно, не выказал должной почтительности. Он не понравился комиссии, и один из ее членов задал тогда третий вопрос: «А в СССР Вы все места уже осмотрели?» Естественно, выяснилось, что не все. «Ну вот попутешествуйте пока в нашей стране, а потом уж проситесь за рубеж»^[22].

После этого Денис Иванович вступил в партию, чтобы не думали, будто он несознательный. Особых привилегий это ему не дало. Ведь в КПСС состояло 18 млн человек, и на такую массу народа никаких дефицитных благ не хватило бы. Значительная часть членов партии (особенно из числа интеллигенции) становилась коммунистами просто потому, что иначе не могла бы заниматься любимым делом и уж точно не могла бы продвинуться выше определенной ступеньки по служебной лестнице в своей специальности^[23].

Денис Иванович не рассчитывал на карьеру, но зато мог, став коммунистом, надеяться на снисходительность комиссии. Конечно, его не отпустили бы в Италию или во Францию – в капиталистические страны вообще проникал лишь очень узкий круг желающих, – но с Чехословакией или Польшей, как знал Денис по опыту друзей, особых проблем теперь не должно было возникнуть.

Съездить за рубеж ему хотелось не только для того, чтобы посмотреть мир, но и ради приличных товаров, которые можно было оттуда привезти. Появлялась возможность разжиться, например, джинсами, не прибегая к услугам фарцовщика. Жена очень просила обеспечить ее колготками^[24]. Детям же можно было привезти необычные игрушки. Денису Ивановичу приходилось слышать о том, какие удивительные конструкторы делают для малышей в других странах, и о том, как не похожи забавные зарубежные зверюшки на нашу привычную мягкую игрушку^[25]. Однако видеть своими глазами ничего из этого пока не доводилось. Кроме того, поездка в Прагу давала возможность пополнить домашнюю библиотеку. Друзья рассказали ему о магазине, который так и назывался – «Советская книга». Там можно было легко приобрести все новинки художественной литературы, изданной в Москве и Ленинграде, тогда как в самих этих городах даже классика, не говоря уж о модных писателях, оказывалась для рядового покупателя практически недоступна. Дефицит.

Советские магазины были буквально завалены теми книгами, которые власть считала нужным издавать: от сочинений Маркса, Энгельса, Ленина и Брежнева до тоненьких агитационных брошюрок и книг авторов, занимавших высокие посты в Союзе писателей. Тиражи печатной продукции не имели никакой связи со спросом на нее. Поэтому регулярно магазины вынуждены были уничтожать тонны книг, альбомов, плакатов, продать которые не было никакой возможности^[26].

Однако если вдруг на прилавке появлялся томик Анны Ахматовой или интригующего английского детектива, за ним мгновенно выстраивалась километровая очередь, причем последним никогда не хватало. Сложилось даже такое выражение «выбросить на прилавок» – товар появлялся внезапно и расхватывался мгновенно, так что фраза «лежать на прилавке» прижиться никак не могла^[27]. А вот в Праге многое, бывшее у нас дефицитом, в магазинах именно лежало и своим изобилием манило советских туристов.

Теоретически невозможность приобрести книгу в магазине можно было восполнить с помощью библиотеки. Денис Иванович часто слышал, как советская пропаганда расписывает возможности, созданные государством для чтения всех граждан, в том числе тех, которые не могут себе позволить покупать книги по причине нехватки денег или же потому, что живут в отдаленных районах страны.

В значительной степени красивые слова о распространенности массовых библиотек действительно отражали реальность. Их было много, и книги поступали туда в огромном количестве. В детстве, когда Денис лишь начинал свое знакомство с классикой, он без труда находил на библиотечных полках произведения Пушкина, Толстого, Шекспира, Бальзака. Не встречал никаких трудностей и тот, кто любил читать официальных советских авторов – секретарей Союза писателей, лауреатов Ленинских и Государственных премий.

Однако, как только наш герой захотел почитать писателей «неофициальных» – Пастернака, Цветаеву, Булгакова – так сразу возникли сложности. Возникли они и при попытке найти доступ к лучшим зарубежным детективам, к книгам мастеров западной фантастики, к новейшим переводам культовых латиноамериканских писателей. Они регулярно поступали в библиотеки, они не были запрещены, они не считались опасными для советского режима. Однако тиражи этих книг в сравнении с имевшимся на них спросом были столь ничтожны, что каждый раз Денис получал от библиотекаря отказ: все на руках у читателей, когда появятся – не знаем^[28]. Таким образом получалось, что единственный способ найти книгу без нервотрепки – приобрести ее за границей. От размышлений о будущих поездках Денис перешел к воспоминаниям. В ожидании заграницы он неплохо поездил по СССР. Путевки были недороги. Даже отдых на Байкале почти уложился в его не столь уж значительные отпускные. А ведь дотуда сколько на самолете надо лететь! Сравнительно дешевый транспорт позволял советским гражданам спокойно путешествовать по стране. Правда, жить во время таких поездок зачастую приходилось не в отелях, а на туристических базах в многоместных номерах без всяких удобств. Отдых в хорошей гостинице представлял собой дефицит, как и многое другое из услуг советского сервиса.

Дефицитом могли стать также железнодорожные или авиабилеты. Как правило, это происходило летом, т.е. в период массовых отпусков, когда все снимались со своих насиженных мест и отправлялись отдыхать. Особенно трудно было вернуться с юга в крупные города в последние дни августа, когда профессора и учителя торопились на работу, а школьники со студентами – на учебу.

Даже Денису, несмотря на его боязнь иметь дело с фарцовщиками, приходилось порой приобретать место в поезде нелегально. Проводник, например, мог провезти безбилетного пассажира, положив полученные от него деньги себе в карман. Естественно, в таких путешествиях всегда имелся большой риск, поскольку контролер запросто имел право снять безбилетника с поезда,

причем никто отданную проводнику сумму возвращать не стал бы. Оставалось надеяться на «честность» проводника, т.е. на то, что он делится полученными от «зайцев» деньгами с бригадиром и с проверяющими работниками^[29].

За размышлениями партсобрание наконец-то подошло к концу. Денис отправился домой. На улице уже стемнело, причем от тусклого, скупого фонарного света город казался еще более мрачным. Нельзя сказать, что власти его не освещали. Электроэнергия в СССР была дешевой, и на фонари никто не скупился. Однако отсутствие частных кафе, магазинов, ресторанов, банков, отсутствие конкуренции, отсутствие стремления привлечь клиента оборачивались отсутствием яркой, светящейся рекламы, которая, как знал Денис из западных кинофильмов, придает особый облик мегаполисам Европы и Америки. Кроме того, на улицах советского города света было меньше еще и по причине меньшего числа машин, разгоняющих мрак своими фарами. В Москве и Ленинграде не имелось практически никакой подсветки памятников и крупных, значимых зданий.

Гулять вечером по такому городу Денис не любил. Причем вовсе не потому, что это было опасно. Уличную преступность власти, в основном, держали под контролем. Однако во время прогулки некуда было зайти выпить кофе, поболтать с друзьями. Кофеен практически не существовало вообще^[30], а у входа в ресторан часто можно было обнаружить очередь из людей, ждавших, когда освободится хоть одно место за столиком. Порой швейцару просто давали взятку за то, чтобы он пустил внутрь с холодной, мокрой от дождя улицы. Правда, цены в ресторанах были невысокими, и, если посчастливилось попасть внутрь, удавалось наесться и напиться вволю. Впрочем, напивались, как правило, в пивных барах, куда попасть было легче и где мужики оттягивались после нудного рабочего дня.

Однако таких грязных забегаловок с тараканами и лужицами пролитого пива Денис Иванович не любил, а потому после работы всегда стремился поскорее попасть домой. Примерно так же вело себя подавляющее большинство советских граждан. Вечернее общение вне стен родной квартиры было, в основном, уделом пьяниц, встречавшихся у пивного ларька или распивавших бутылку дешевого вина прямо на улице, а также в подъездах домов. Приличной публике подобало сидеть дома или же ходить в театр, кино, филармонию.

Вечер трудного дня

В этот вечер Денис Иванович устремился к дому. Там его встретила жена, успевшая после работы отстоять несколько длинных очередей в магазине и купить к ужину свежих продуктов. Особенно порадовал знаменитый индийский чай со слоном на этикетке. Обычно достать его не удавалось и пить приходилось грузинский или краснодарский, где вместе с листками чая, почти не дававшими аромата, были намешаны палки, представлявшие, по всей видимости, кусочки веточек. Значительную часть своих сил жена Дениса Ивановича растрачивала на то, чтобы тем или иным образом доставать нужные семье товары. Без модной одежды или без книг можно было обходиться, но как обойтись, например, без нормального чая?^[31]

Впрочем, оказалось, что жена не купила чай в магазине, а приобрела вместе с продуктовым набором, распространяемым у нее на работе. Трудилась она на оборонном предприятии, где людей старались снабжать дефицитом, минуя обычные магазины. В СССР была распространена практика специальных распределителей продуктов, с помощью которых при всеобщем дефиците власть умудрялась подкармливать те слои населения, которые считала особо важными.

Самые лучшие распределители, конечно, были у самих представителей власти. Наиболее известный находился в Москве на улице Грановского^[32] – там отоваривались работники высшего аппарата партии и государства. Примерно такого же рода распределители имелись и в других городах для местного партийного начальства. Что же касается предприятий, то и там все наиболее дефицитное доставалось начальству, а также работникам снабжения и столовых, которые, по примеру директоров магазинов, могли тем или иным образом обменивать доступный им дефицит на другие престижные блага^[33]. Впрочем, и рядовым труженикам кое-что временами перепадало: «оборонщикам» побольше, а врачам, учителям, библиотекарям – совсем крохи.

Тем не менее, если эти люди жили в Москве и Ленинграде, положение с продуктами оказывалось еще сравнительно сносным. В конце 70-х – начале 80-х гг. оно постепенно ухудшалось, однако основные продукты питания тем или иным путем все же можно было приобрести^[34].

Гораздо труднее жилось обитателям «глубинки», где магазины зачастую просто пустовали и никаких спецраспределителей не имелось вообще^[35]. Выход из положения нашли в так называемых «колбасных электричках». Несколько человек, работавших вместе, сговаривались и посылали гонца в крупный город с относительно приличным снабжением. Тот с утра садился в электричку, за несколько часов добирался до цели, шел в магазин и закупал колбасу (а также иные продукты, которые удавалось достать) на всех своих коллег разом. Те в это время за него работали. К вечеру гонец возвращался домой и наделял пославших его людей приобретенными дефицитами^[36].

Кто-то из остряков даже сочинил на эту тему анекдот в виде загадки:

– Что такое: длинное, зеленое, пахнет колбасой?

– Электричка.

Денису, к счастью, не приходилось кормить семью столь замысловатым способом, поскольку он жил в крупном городе. К ужину незамысловатый набор продуктов благодаря усилиям жены всегда имелся.

Ужинать сели перед телевизором. В этот вечер показывали очередную серию фильма про разведчика Штирлица, и практически весь город замер перед экранами. Посмотреть кино на видео было невозможно по причине полного отсутствия такового. Поэтому Денис Иванович, как и большинство советских граждан, всегда внимательно следил за программкой. Любимого фильма можно было ждать месяцами или даже годами. А потому, когда его, наконец, демонстрировали телезрителям, люди стремились отложить всякие прочие дела.

Вообще же программа была довольно скудной. Смотреть можно было всего лишь три канала – два московских и один местный – да и то не целый день. Большую роль в эфире играла партийная пропаганда, подаваемая в той или иной форме. Немало было всяких передач, почти не имеющих зрителей, но демонстрируемых по каким-то мало понятным государственным причинам. Рейтингов популярности никто не считал. Различного рода телевизионных шоу не существовало вообще. Зато не было и жалоб граждан на подрыв морали и нравственности. Все сомнительное вообще не допускалось, а из зарубежных фильмов бдительные цензоры просто вырезали любые сцены с намеком на секс и с демонстрацией обнаженного тела.

Тем не менее, почти каждый художественный фильм становился событием, своеобразной отдушиной. Событием становился и показ спортивных состязаний. Мужчины внимательно следили за футболом или хоккеем. Женщины приникали к экрану при трансляции фигурного катания. Однако показывали, в основном, лишь соревнования с участием советских спортсменов. Проследить, скажем, за чемпионатом Италии по футболу наш зритель не имел никакой возможности.

В этот вечер семья с удовольствием наблюдала за очередными приключениями штандартенфюрера Штирлица и стала обсуждать планы на завтра. Наступал выходной. Можно было съездить за город, погулять на природе. Пригородный лес был сравнительно чистым, промышленность еще не научилась производить большое число различных видов бумажной и полиэтиленовой упаковки, способной загадить все вокруг. На природу выезжали с бутербродами, с термосом. Порой с бутылочкой водки, но ее, опустевшую, стремились увезти обратно, чтобы сдать в приемный пункт за деньги.

В лес очень хотелось, но, поскольку своей машины у Дениса Ивановича не было, такой выезд семья позволяла себе не часто. Трястись в переполненной электричке было тяжело. Поэтому вместо прогулки решили сходить в кино, благо неподалеку от дома демонстрировали новый французский фильм.

Зарубежное кино было отдушиной и в то же время душевной болью для Дениса. Он любил смотреть на красивые парижские бульвары, на обилие ярких автомобилей, проносящихся по улицам французских, немецких, итальянских или американских городов. Он восхищался просторными квартирами, в которых обитали герои фильмов. Он мысленно покупал товары, которые в изобилии лежали на прилавках запечатленных на пленке магазинов. Он мечтал когда-нибудь завалить ими жену, детей, старых родителей, всю жизнь проживших в бедности.

Сидя в кино, Денис Иванович непроизвольно сравнивал унылый советский быт с ярким зарубежным. И точно так же сравнивали вместе с ним десятки миллионов зрителей разных возрастов. Ведь кинотеатры в СССР были главной общедоступной формой отдыха. Они имелись повсюду – в больших городах и в крохотных поселках. Их стремились строить чуть ли не в каждом новом микрорайоне. Огромные залы вмещали в себя сотни людей. По сути дела, каждый новый импортный фильм становился событием. Впечатления о нем оседали в сознании всего советского общества – или, по крайней мере, той его немалой части, которая хотела тем или иным образом развлекаться.

Когда-то широкое распространение кино задумывалось в качестве инструмента коммунистической пропаганды. И долгое время советские фильмы выполняли возложенную на них функцию. Среди тех картин, которые смотрели в молодости родители Дениса, не было ничего «крамольного». Однако как только в 70-е гг. на экран стали выходить западные триллеры, мелодрамы и комедии, отражающие жизнь общества потребления, пропаганда обернулась контрпропагандой. Люди видели, что можно жить совсем не так, как живут они в СССР, и новые, неожиданные мысли надолго застревали в мозгах, уже не восприимчивых к официальной коммунистической идеологии.

Лежа в своей кровати, Денис Иванович вспоминал последний просмотренный им фильм с Жан-Полем Бельмондо и размышлял о том, в какой унылой стране довелось ему жить. Денис не был инакомыслящим. Он долго гнал от себя всякие сомнения. Он вообще не лез в политику. Он просто хотел ярких красок в жизни. Но в этот вечер наш герой вдруг понял, что яркие краски несовместимы со всем тем, что окружает его с детства. И засыпая, он невольно подумал: «Как было бы хорошо, если б хоть что-то у нас изменилось».

Ссылки:

«Что создает из человека денди?» – спрашивал Барбе д’Оревильи, первый биограф знаменитого денди Браммелла: «Дендизм – это вся манера жить, а живут ведь не одной только материально видимой стороной» ¹. Манеры складываются из практического выполнения теоретических принципов поведения, например, из следования джентльменскому стилю или кодексу рыцарской чести.

Ольга Вайнштейн

Джордж Браммел

Манеры достаточно трудно поддаются культурной реконструкции, но отлично читаются как показатель адекватности того или иного члена социальной группы. Процитируем еще раз Барбе д’Оревильи: «То, что гибнет всего бесследнее, та сторона быта, от которой менее всего остается обломков, – аромат слишком тонкий, чтобы быть устойчивым, – это манеры, непередаваемые манеры, сделавшие Браммелла властителем своего времени»². Денди выступали как практики светских манер и во многом создавали нормы элегантного поведения.
Наиболее явственно норма выявляется при ее нарушении. Луи-Себастьян Мерсье, тонкий знаток и летописец парижских нравов XVIII столетия, описывает как раз такой случай. Речь идет о возвращении Вольтера из Ферне, где он провел двадцать семь лет: «Когда в 1778 году господин де Вольтер приехал в Париж, люди высшего света, опытные в этих делах, заметили, что за время своего отсутствия в столице знаменитый писатель утратил способность верно определять, когда нужно быть порывистым, когда сдержанным, когда сосредоточенным и когда веселым, нужно ли молчать или говорить, хвалить или шутить. Он потерял равновесие и то поднимался чересчур высоко, то опускался чересчур низко, и при этом все время испытывал определенное желание казаться остроумным. В каждой его фразе чувствовалось усилие, и это усилие переходило в какую-то манию»³.

Именно те качества, которые утратил Вольтер, – легкость светского обращения и чувство меры, особое чутье ситуативной адекватности – входили в непременный репертуар дендистских манер.

В нашей статье мы попробуем проанализировать дендистские манеры, обратившись к личности и поведению известнейшего денди эпохи Регентства в Англии Джорджа Браммелла, которого называли «премьер-министром элегантности».

Карикатура на Браммела работы Ричарда Дайтона (1805)

Браммелл был завсегдатаем балов и званых обедов. Его имя числилось первым в списке нетитулованных гостей. Со своей стороны, он также устраивал для друзей великолепные обеды в узком кругу у себя дома на Честерфилд стрит. Частым гостем у него был Принц Уэльский, будущий британский король Георг IV. Браммелл всегда был душой компании и за столом развлекал собравшихся забавными историями, так что обед сопровождался взрывами хохота. Браммелл был лидером моды, и ему подражали все светские денди. В большинстве своем они имели репутацию весьма приятных молодых людей.

По свидетельству современника, «манеры денди были сами по себе очаровательны. Денди отличались приятным стилем речи и безукоризненным языком. Многие из них обладали высокими дарованиями и преуспевали во всем, что они делали; менее талантливые, если им что-то не удавалось, умели вовремя остановиться, без особых иллюзий или энтузиазма. Они демонстрировали джентльменскую выучку – щедрость и великодушие. Эфемерные как молодость и духи, они все же имели одну постоянную черту – верность в дружбе, несмотря на позднейшее соперничество»⁴. Как видим, в этом явно восторженном и слегка романтическом описании манеры денди воспринимаются как вариант джентльменского поведения, что с некоторыми оговорками можно принять за исходную посылку.

Итак, на первый взгляд, дендистское поведение – сплошная гладкая оболочка текучей вежливости, непринужденного изящества, расцвеченного вспышками остроумия. Но на самом деле за внешним лоском скрывались тысячи нюансов, порой тонкие и неприятные намеки или скрытые «подколки», порой истинно галантные жесты или «скорая помощь» попавшему в неприятное положение другу. Толкование многих эпизодов сейчас затруднительно, да и в то время, вероятно, было доступно только людям, преуспевшим в науке светской жизни.

Камертон к дендистским манерам – старинное понятие «La spezzatura». Напомним, что его впервые стал употреблять Б. Кастильоне в XVI в. для характеристики идеального придворного, который отличается восхитительной непринужденностью во всем, что он делает.

Виртуозное владение «La spezzatura» создает у окружающих впечатление особой легкости и одновременно совершенства – мастерство, достигнутое ценой большой работы, тщательно скрывается. Возникает обманчивое ощущение, что перед нами – одаренныйдилетант, который презирает свои способности и избегает любыхусилий; однако, если бы он более серьезно относился к своему делу,он, уж наверное, достиг бы непревзойденных результатов ⁵.
Императив «La spezzatura» диктует программное легкомыслие. Художник должен делать вид, что творит исключительно по вдохновению: таким прекрасным дилетантом и впрямь всю жизнь оставался граф Д’Орсе. Старинный девиз «ars est celare artem («искусство в том, чтобы скрывать искусство») полностью применим и к другим видам деятельности. Если речь идет о светском человеке, онвсеми силами будет скрывать свои серьезные занятия, будь то научные исследования или государственные дела, или держаться так, какбудто не придает им ни малейшего значения⁶.

Такие установки во многом восходят к кодексу аристократического поведения, строго предписывающему праздность. В модифицированном виде это отражается в принципе любительства у английских джентльменов, которые могут увлекаться самыми разнообразными хобби, но предпочтительно не должны работать.

У денди «La spezzatura» проявляется прежде всего в общем стиле легкого и непринужденного обращения, культе досуга и изысканных развлечений. Из них на первом месте – салонная беседа, в которой денди касается понемножку всех злободневных тем, демонстрируя свою эрудицию, но в меру: упаси боже проявить занудный педантизм! Даже если познания или мнения денди по какому-либо предмету окажутся весьма основательными, они должны быть упакованы в форму занимательных историй или остроумных парадоксов.

В дендистском костюме «La spezzatura» дает о себе знать в нарочито небрежных деталях: расстегнутая нижняя пуговица жилета, легкая поношенность одежды, как бы случайно и быстро завязанный шейный платок… Внешний вид призван свидетельствовать о том, что весь ансамбль сложился сам собой, без особых усилий. Реально стоящие за таким ансамблем многочасовые консультации с портными, сессии перед зеркалом, тренировки по завязыванию узлов на шейном платке или личные уроки слуге по чистке ботинок – все это должно оставаться за кадром. Надев костюм, денди забывает о нем и держится в высшей степени свободно и естественно.

В его движениях сквозит легкость и грациозность, в беседе – отточенная гладкость, профессиональное скольжение от одной темы к другой. В каждом жесте – легкость, закругленность, изящество. Но порой эта ставка на кажущуюся беспечность маскировала реальную беспечность в житейских делах. Многие денди долго скрывали финансовую неустроенность, но правила игры требовали держаться до конца. Так Браммелл, не в силах расплатиться с кредиторами, в свой последний вечер сходил ненадолго в оперу, пообедал по полной программе, написал записки друзьям, после чего сел в карету и покинул Англию навсегда. Подобная развязка – драматический финал, разыгранный опытным актером, ситуация, когда надо поставить изящную точку в повествовании.

Вне таких экстраординарных коллизий дендистские манеры – это искусство демонстрировать ежеминутную «гибкость переходов», соединять сухость и аффектацию, высокомерие и почтительность. Однако за внешней легкостью и грацией денди стоят весьма жесткие принципы. Вся жизнь настоящего денди регламентируется изощренной системой правил поведения.

Первое правило гласит: «Nil admirari» («ничему не удивляйся»), сохраняй бесстрастие при любых обстоятельствах. Эта заповедь, возводящая в абсолют традиционную британскую невозмутимость, даже дала повод Бодлеру сравнивать дендизм со стоицизмом, видеть в нем «род религии». Но, пожалуй, более близок к изначальному романтическому пониманию этого девиза Барбе Д’0ревильи, понимающий дендизм как «позу духа, увлекавшегося многими идеями и слишком пресыщенного, чтобы воодушевляться»⁷. Пресыщенность – симптом романтической мировой скорби – здесь соединяется с философским идеалом полного владения собой, замыкая в неустойчивом синтезе два амплуа: мудреца-аскета, роняющего презрительные максимы, и умелого светского авантюриста, всегда готового на новые эскапады.

Этот авантюрно-динамичный аспект дендизма воплощен во втором правиле, дополняющем первое: «сохраняя бесстрастие, поражать неожиданностью». Задача состоит в том, чтобы «ум, привыкший к игу правил, не мог, рассуждая логически, этого предвидеть»⁸.Более того, идеологи дендизма советуют воздерживаться от банальных, предсказуемых жестов, преодолевая примитивное желание нравиться: необходимо прежде всего удивлять, чтобы тебя запомнили. Этому правилу прилежно следует, к примеру, Пелэм, герой классического романа Бульвера-Литтона. При появлении в светском обществе он сразу шокирует блестящую публику дерзкими парадоксами: «Затем мисс Поуллинг обратилась ко мне: – Скажите, мистер Пелэм, а Вы уже купили часы у Бреге? – Часы? – переспросил я. – Неужели Вы полагаете, что я стал бы носить часы? У меня нет таких плебейских привычек. К чему, скажите на милость, человеку точно знать время, если он не делец, девять часов в сутки проводящий за своей конторкой и лишь один час – за обедом? Чтобы вовремя прийти туда, куда он приглашен? – скажете Вы; согласен, но, -прибавил я, небрежно играя самым прелестным из моих завитков, – если человек достоин того, чтобы его пригласить, он, разумеется, достоин и того, чтобы его подождать»⁹. Этой тирадой он убивает сразу трех зайцев: ставит на место самодовольных владельцев дорогих брегетов; подчеркивает свою аристократическую привычку праздности и, наконец, нахально заявляет собственное право опаздывать, что обычно считается прерогативой только знаменитостей.

Добившись изумления пораженных собеседников,  Пелэм уходит раньше всех, поскольку он знает третье золотое правило дендизма, гласящее: «Оставайтесь в свете, пока Вы не произвели впечатление; лишь только оно достигнуто, удалитесь».
Для истинного денди очень важно соблюдать это правило, ибо главный стилистический прием дендизма – максимальная экономия выразительных средств. Денди в идеале никогда не может быть навязчив, зануден или утомителен: он лаконичен, его импровизации мгновенны, его коронный жанр – афоризм. Поэтому дендизм в обществе наиболее эффективен в малых дозах: его ценят как пикантную приправу к пресным повседневным блюдам.

Браммелл в высшей степени владел этим искусством дозированного остроумия и продуманной дерзости. «Он смешивал в равных долях страх и любезность и составлял из них магическое зелье своего обаяния», – писал о нем Барбе д’0ревильи, как будто речь шла о некой алхимической формуле.

Но обратим внимание на такой нюанс: иногда в дендистских манерах проскальзывала откровенная грубость. Сошлемся на другой роман Бульвера-Литтона «Годольфин», в котором дается беспристрастная картина светских нравов. Главная героиня, Констанс, описывается прежде всего как лидер моды. «Власть моды! Эту таинственную и возвышенную силу она умела направить по своему желанию. Ее интуитивное знание людских характеров, такт и изящество были именно теми качествами, которые требовались для моды, иона сосредоточилась на этой сфере. Грубость, искусно чередуемая с обворожительной мягкостью и простотой обращения, только усиливала эффект. Она заставляла робеть и обеспечивала себе победу. И ее грубость вскоре даже прибавила ей популярности, поскольку она всегда была направлена на тех, чьим унижениям другие были в глубине души рады. Она никогда не высмеивала скромность или гордость, подкрепленную достоинством. Но зато ей нравилось унижать высокомерных глупых герцогинь или разбогатевших простолюдинов»¹⁰.
Как чувствуется по тону, романист одобряет грубость Констанс,что может показаться странным для современного читателя. Но он делает важную оговорку: адресаты грубых реплик – «высокомерные герцогини и разбогатевшие простолюдины», явно не заслуживающие авторских симпатий. Да и сама Констанс, что очень существенно для понимания ее стратегии, – по происхождению не принадлежит к знатным кругам. Она берет на вооружение «плебейскую»грубость, пренебрегая основным правилом аристократического воспитания: разговаривать со всеми ровно и вежливо независимо от социального статуса человека.

Обратимся к эпизоду, где грубость Констанс обрисована на практике: дело происходит на балу, и к героине обращается ее недоброжелательница, герцогиня Уинстон. «Как поживаете, мисс Верной? Вы прекрасно выглядите. Насколько можно верить слухам о Вас?» – и герцогиня показала зубы, что означало улыбку. -»Какие слухи имеет в виду Ваша светлость?» – «Ну, я полагаю, лорд Эрфингам должен быть в курсе, и я желала бы ради Вас обоих, чтобы эти слухи оправдались». – «Дожидаться, чтобы герцогиня Уинстон что-либо сказала членораздельно, было бы пустой тратой времени для всех», – произнесла надменная Констанс с той грубостью, которую она тогда обожала и которая сделала ее знаменитой. Когда же наконец герцогиня, не смутившись, все-таки делится с ней якобы услышанными где-то сплетнями по поводу предстоящего замужества Констанс, она получает еще более резкий отпор. «Я думала до сих пор, – сказала Констанс, – что люди, передающие чужие сплетни, достойны презрения. Но теперь я понимаю, что наиболее отвратительны те, кто сами изобретают сплетни»¹¹.

Подобный «обмен любезностями» – типичный случай из истории этикета, когда вежливость превращается в свою противоположность и более уверенный в себе из конкурентов побеждает за счет грубости или неприкрытого цинизма. Герцогиня в нашем примере, желая поиздеваться над Констанс, все же не нарушала внешних приличий, что как раз, не задумываясь, делает Констанс. Однако она оправдывает свое поведение мотивами «мести» за погибшего отца, которым пренебрегли его аристократические друзья, и сочувствие читателя остается на ее стороне.

Аналогичную сугубо избирательную грубость берут на вооружение и денди. Она может быть направлена против неприятного человека или представителя «вульгарного сословия», но существенно, что эта грубость всегда преподносится в упаковке холодной издевательской вежливости. Все знаменитые остроты Браммелла выдержаны именно в этом стиле: например, реплики «Вы это называете фрак?» или «Я не могу считаться элегантным, раз Вы отмечаете это». Можно привести и такой случай. Однажды Браммелла спросили, какое из шотландских озер ему больше нравится. Он переадресовал вопрос своему лакею: «Робинсон, какое из озер мне больше нравится?» – «Уиндермирское, мистер Браммелл». Тем самым Браммелл искусно дал понять спрашивающему, что не держит в памяти тривиальные туристические впечатления и вообще красоты природы его мало занимают.

Совсем другой случай представляет из себя ироническая грубость как проявление мизантропии и несносного характера. В романе Эжена Сю «Парижские тайны» (1842-1843) выведен герцог де Люсене, поведение которого все окружающие воспринимают как образец вульгарности. Его любимый прием – приписывать людям нелепые болезни или немыслимые увечья и затем во всеуслышанье выражать свое сочувствие. Увидев одного господина, он публично осведомляется: «Боже мой, боже мой, Вы так и не смогли отделаться от своих утренних рвот?»¹².
Подобный розыгрыш – лишь малая часть светских промахов герцога. Его манеры не укладываются прежде всего в обычный кодекс чисто физического, телесного поведения. Он «развалился на диване рядом с маркизой, после чего закинул левую ногу на правую и схватился рукой за свой башмак», далее он ударяет по своей шляпе «как по баскскому барабану» и теребит вьющееся растение, в конечном итоге опрокидывая его на себя. В обществе он говорит «крикливым, пронзительным голосом», ломает веера и флаконы с духами у дам, а свою неприязнь выражает, ничуть не чинясь: «Как мне хочется сбросить тюрбан с этой противной жеманницы!»¹³.
В чем отличие его поведения от дендистских розыгрышей и намеренных скандалов? Денди как талантливый актер в совершенстве владеет искусством мгновенного переключения ролей, язвительный укол лишь оттеняет его холодную любезность, его розыгрыши – пикантная приправа к обычной светской галантности. А герцог де Люсене по-другому вести себя не может, просто потому что таков его нрав; он всегда играет единственную роль – самого себя, и оттого его воспринимают как персонажа комедии, неприятного шута.

Невозможно понять дендизм, не учитывая, насколько рискованную игру вели многие щеголи с общественными условностями XIX столетия. Денди, действующий согласно своему кодексу, часто балансировал на грани публичного скандала. «Дендизм издевается над правилами и все же их соблюдает, – писал по этому поводу Б арбе д’0ревильи в своем трактате. – Он страдает от их ига и мстит, не переставая им подчиняться; взывает к ним в то время, как от них ускользает; попеременно господствует сам и терпит над собой их господство: двойственный и переменчивый характер! Для этой игры надо располагать всей той гибкостью, из которой слагается грация, подобно тому, как из сочетания оттенков спектра рождается игра опала»¹⁴.
Именно такой счастливой гибкостью был наделен знаменитый денди Джордж Браммелл, который имел репутацию человека с безукоризненным вкусом и был принят в самом изысканном обществе. По словам Барбе д’0ревильи, «он обладал той фамильярностью, очаровательной и редкой, которая затрагивает все, ничего не опошляя. Он держался как равный со всеми могущественными и выдающимися людьми той эпохи, своей непринужденностью возвышаясь до их уровня. Ему сходило с рук то, что погубило бы любого ловкача. Его смелость оборачивалась верным расчетом. Он мог безнаказанно хвататься за лезвие топора»¹⁵.
Браммелл  охотно пользовался гостеприимством своих аристократических друзей: «В Бельвуаре его принимали на правах друга семьи, а в Чивли, замке герцога Ратланда, его комнаты считались священными, и если кто-либо из джентльменов временно занимал их, его просили освободить помещение, когда неожиданно приезжал Браммелл ¹⁶.
Некоторые из его шуток, однако, могли напомнить игру с огнем. Особенно ему нравилось испытывать на прочность общественные условности, искусно нарушая правила вежливости и гостеприимства. Однажды, например, он пришел на бал и, потанцевав с самой красивой дамой, осведомился: «Что это за уродец стоит возле камина?» «Но как же. Вы должны быть с ним знакомы – ведь это хозяин дома», – ответила дама. «Вовсе нет, – беззаботно сказал денди, – ведь я явился на бал без приглашения»¹⁷. Судя по таким историям, Браммелл отличался ироническим складом ума и умел сохранять редкое самообладание во время своих рискованных выходок – ведь теоретически владельцы модных домов могли спокойно указать ему на дверь.

В другой раз, когда он опять пришел без приглашения на прием некой миссис Томпсон, хозяйка потребовала предъявить пригласительный билет. Браммелл долго обыскивал карманы и наконец извлек пригласительный билет на другой прием, устраиваемый миссис Джонсон. Когда рассерженная хозяйка указала ему на ошибку, он холодно сказал: «Боже мой, какая незадача! Миссис Джонс… Томпсон, я очень сожалею, но, видите ли, Джонсон и Томпсон, Томпсон и Джонсон – звучит настолько похоже… Желаю Вам приятного вечера!» И, элегантно поклонившись, он неторопливо покинул комнату под шепот и смешки знакомых, оставив хозяйку весьма разгневанной ¹⁸.
Подобное демонстративное поведение имело свои скрытые мотивы: на балу у миссис Томпсон должен был появиться принц Уэльский, с которым Браммелл был к тому времени в ссоре, и все знали о нежелании принца встречаться с ним где-либо. Затягивая время в поисках несуществующего билета, Браммелл тем самым увеличивал вероятность светского скандала. Одновременно ему удалось публично унизить хозяйку, акцентируя ее простую «незапоминающуюся» фамилию, указывающую на незнатное происхождение (о чем свидетельствовало обращение «миссис», а не «леди»).

В таких случаях налицо субверсия обычных форм поведения гостя. Это своего рода искусно рассчитанная провокация, виртуозно исполненная благодаря специфической холодной наглости, чрезвычайно типичной для дендистского стиля. Наглость как особая форма поведения может иметь разный культурный смысл. Морис Бланшо в эссе «О наглости как виде изящных искусств» писал: «Наглость – отнюдь не бесполезное искусство. Это средство оставаться верным себе и превосходить других во всех обстоятельствах, когда другие оказываются в позиции превосходства. Это также волевое желание отвергать общепринятое, привычные стереотипы»¹⁹. Можно привести пример другого вида наглости – вольное обращение, оскорбления, вызывающие жесты, практикуемые шутами. Общество санкционировало шутовское поведение как особый жанр, уместный в определенных ситуациях, когда в карнавальной манере низвергались авторитеты и опрокидывались социальные иерархии.

В дендистском поведении присутствовал элемент шутовской манеры. Браммелл, по свидетельствам современников, «имел счастливый талант представлять самые обычные обстоятельства в комическом свете и никогда не отказывался от возможности посмешить друзей»²⁰.

В традициях отечественной семиотики шутовские манеры порой именуют «антиповедением»²¹, однако применительно к денди следует скорее говорить об особой культурной форме антиповедения – розыгрышах, колких шутках в адрес конкретного лица. По-английски это называется «cutting», т.е. буквально «резкость», «язвительность» (сходный смысл просвечивает в русском выражении «подколоть, подрезать кого-либо»). Холодные, наглые «подколки» были в моде в дендистских кругах. Нередко жертвами подобных сарказмов становились люди простого происхождения, которые ошибочно считали, что стать «своими» среди денди довольно просто.

Однажды один из знакомых Браммелла, мистер Р., желая обратить на себя внимание знаменитого денди, устроил в его честь обед и даже предоставил ему право позвать сотрапезников по собственному вкусу. Браммелл пригласил своих друзей, они отлично отобедали, однако единственным поводом для недовольства денди сталтот факт, что «мистер Р. осмелился сесть с нами за один стол и тоже пообедать!»²². Здесь уже идет полное выворачивание наизнанку роли хозяина: гость нагло узурпирует его права и третирует хозяина как прислугу.
Вполне возможно, что в таких историях мы также имеем дело с перифразом известных эпизодов из биографии Алкивиада, когда он позволял себе надменное отношение к заискивающим перед ним людям. Так, например, он неприязненно относился к некоему Аниту, сыну Антемиона. «Тот любил Алкивиада и однажды, ожидая к ужину несколько иностранных друзей, пригласил и его. Алкивиад отказался от приглашения и, напившись допьяна с товарищами у себя дома, вторгся с толпой товарищей к Аниту; остановившись в дверях мужской комнаты и увидев столы, на которых стояло очень много золотой и серебряной посуды, приказал рабам взять половину и нести к себе домой; совершив это, он удалился, не удостоив войти. Некоторые из приглашенных, возмущенные, стали говорить о том, как нагло и высокомерно вел себя Алкивиад. «Напротив, – сказал им Анит, – он был снисходительным и гуманным: ему никто нe мешал забрать все, а он нам часть оставил» ²³. Браммелл, безусловно, знал биографию Алкивиада – ведь Плутарха изучали в английских колледжах, и Алкивиад был одним из самых популярных античных героев именно в XIX в. (Байрон так вообще ценил его больше всех). Конечно, нельзя на сто процентов утверждать, что это сознательный перифраз, но сходство моделей поведения лежит на поверхности ²⁴.
В обоих случаях бросается в глаза наглость, но у Браммелла это утонченная холодная наглость, а у Алкивиада прямая и брутальная, не прикрытая иронической дендистской вежливостью. Алкивиад берет посуду по праву сильного, и Анит признает за ним это право. Он ведет себя как аристократ, желающий проучить плебея. Браммелл же как будто имитирует эту аристократическую спесь, но уже по-игровому, отстранение, легко. «Денди – человек дерзающий, но в дерзании знающий меру и умеющий вовремя остановиться», – замечал Барбе д’0ревильи ²⁵.
Обоих щеголей роднит готовность нарушить общественные условности. В иных эпизодах Алкивиад, не стесняясь, сразу дает выход своему темпераменту: «Алкивиад пришел к учителю и попросил книгу Гомера. Когда тот ответил, что никаких сочинений Гомера у него нет, он ударил его кулаком и вышел»²⁶. Алкивиад готов оскорбить человека и просто на спор, дабы показать, что ничто ему не помеха: «Он дал пощечину Гиппонику, отцу Каллия, имевшему большую славу и влияние, благодаря как богатству, так и происхождению, – не в гневе и не из-за какой-либо ссоры, а просто для смеха, уговорившись с приятелями»²⁷.

Здесь оскорбление направлено уже не на плебея, а напротив, на знатного гражданина по принципу «чем крупнее дичь, тем больше триумф охотника». И если смиренный Анит так и остался среди разграбленной посуды, то перед Гиппоником Алкивиад на следующий день идет извиняться и проявляет гипертрофированное раскаяние: «На другой день утром Алкивиад пришел к дому Гиппоника; постучавшись в дверь, он вошел и, сняв гиматий, отдался во власть хозяина, прося, чтобы тот наказал его плетью. Гиппоник простил его, перестал гневаться и впоследствии отдал за него свою дочь Гиппарету»²⁸. Как видно, дерзость молодого человека все же уравновешивается раскаянием и в целом прочитывается в контексте аристократического кода поведения: Гиппоник видит в нем «своего».

Сравним эту историю с эскападой Браммелла, когда он решил поиздеваться над известным ученым, членом Королевского общества Снодграссом. Опять же на спор с приятелями он постучал в окно ученого в три часа утра и, когда тот в панике высунулся в ночной рубашке на мороз, решив, что в доме пожар, Браммелл вежливо спросил его: «Простите, сэр. Вас зовут Снодграсс?» Ученый опешил и кивнул, после чего Браммелл задумчиво протянул: «Снодграсс, Снодграсс – какое чудное имя, клянусь, в высшей степени чудное, ну что же мистер Снодграсс, доброе утро!»²⁹
Браммелловские шутки, пожалуй, более гуманны, чем выходки Алкивиада (все же, если сравнивать чисто физический ущерб, заставить жертву высунуться на холод в три утра лучше, чем дать пощечину). Они уязвляют скорее морально, превращая человека в посмешище. В Англии существует целая культурная традиция таких шуток, которые называются «practical jokes» – розыгрыши. Классический пример розыгрыша – история с париком одного французского маркиза-эмигранта. Браммелл с друзьями посыпали парик маркизавместо обычной пудры сахарной, так что он оказался «bien sucré». За
235

завтраком на парик маркиза слетелось целое полчище мух. Бедняга сначала отмахивался, затем стал энергично трясти головой, пытаясь отогнать непрошенных пришельцев; сладкие липкие струйки потекли у него по лбу. Наконец, весь облепленный мухами, он, схватившись за голову, стремглав выбежал из комнаты. Браммелл, естественно, больше всех недоумевал, за что мухи невзлюбили несчастного маркиза³⁰.
Если сопоставить розыгрыши (practical jokes) с уже рассмотренными «подколками» (cuttings), то отличие будет вполне очевидно: розыгрыши смешны именно как действие, перформанс, «практическая шутка», в то время как эффект «подколки» базируется на остроумной реплике. Шутка с мистером Снодграссом – розыгрыш, но, благодаря пожеланию доброго утра, эта история уже тянет на уровень «подколки». Кроме того, «подколка» часто направлена на разоблачение завышенных социальных претензий, развенчание высокомерия или угодливости. Розыгрыш может быть просто чистым искусством, смеха ради, как в случае с насахаренным париком. При этом розыгрыш иногда бывает довольно грубым и даже физически болезненным для жертвы.

Подобные розыгрыши были популярны в среде английских щеголей – и предшественников, и современников Браммелла. Ими увлекался франт Джордж Селвин, которого Браммелл очень уважал.Знаменитый драматург Р.Б. Шеридан, автор «Школы злословия»,однажды подстроил такую «практическую шутку». Его приятель Тикелл погнался за ним по темному коридору, в котором на полу были расставлены тарелки. Для себя Шеридан благоразумно оставил узкую тропинку среди тарелок, а Тикелл бежал, не разбирая дороги, несколько раз спотыкался, падал, разбивая тарелки, и в результате сильно порезался осколками. Потом, когда он лежал и поправлялся, его навестил лорд Таунсхенд и после формальных соболезнований таки не удержался и сказал по поводу хитрости Шеридана. «Да, но как замечательно все было подстроено!»³¹ – восхитился красотой розыгрыша как эстет, невзирая на страдания друга ³².

Браммелл, хотя и любил всяческие розыгрыши, «специализировался» как денди на колких замечаниях по поводу нарядов, поскольку он в качестве общепризнанного арбитра элегантности пользовался привилегией публично критиковать костюмы окружающих.Такова история с герцогиней Ратландской: как-то раз на балу ему не понравился фасон ее платья, причем особенно неудачным он счел вид сзади. Бедной герцогине было приказано покинуть бальную залу, причем пятясь, дабы лишний раз не оскорблять взор утонченного циника-эстета. В подобных остротах проявлялась присущая Браммеллу особая дендистская дерзость: «Его слова распинали, адерзость была слишком необъятна, чтобы уместиться в эпиграммах. Выразив колкими словами, он затем переносил ее на все свои действия, манеры, жесты, самый звук своего голоса. Наконец, он
применял ее с тем неоспоримым превосходством, которое одно делает ее терпимой среди людей порядочных; ибо дерзость граничит с грубостью, подобно тому, как возвышенное граничит со смешным, и, утратив тонкость выражения, она гибнет»³³.
Гостеприимство было обязательным ритуалом в светской жизни денди. Денди был постоянным посетителем балов и приемов и нередко сам принимал у себя гостей. Каковы же специфические дендистские особенности гостеприимства?

На фоне дендистских субверсий в амплуа как гостя, так и хозяина возникает вопрос: можно ли вообще говорить о гостеприимстве применительно к денди? Обратимся к философским размышлениям о гостеприимстве Жака Деррида. Деррида выделяет особую «апорию» гостеприимства. С одной стороны, существует безусловный Закон гостеприимства, согласно которому надо принимать в свой дом любого гостя и предоставлять ему все, что имеешь, ни о чем ни спрашивая и ничего не требуя взамен³⁴.
С другой стороны, «категорический императив гостеприимства»реализуется в условных, частных законах, представляющих бесконечное эмпирическое многообразие конкретных форм. И собственно «апория» заключается в том, что между двумя полюсами антиномии отсутствует симметрия – взамен действует особая иерархия, ставящая основной Закон над частными законами ³⁵.
Однако безусловный Закон гостеприимства требует условных, локальных законов, ибо без них он останется абстрактной утопией, иллюзорным пожеланием и даже может обратиться в свою противоположность ³⁶. И более того, главный Закон допускает и противоречащие и угрожающие ему формы, полностью его опровергающие – множественность разнообразных вариантов лишь подтверждает и оттеняет его единственность и совершенство³⁷.
Для дендистских субверсий, таким образом, появляется метафизическое пространство, легитимирующее саму возможность бесконечных вариантов «подколок», «наглости» и прочих шуточек. Ведь дендистские приемы субверсии гостеприимства относятся как раз к подобным способам подрыва основного Закона, диалектически необходимым для его осуществления: «Это искажение Закона существенно, необходимо и неустранимо. Такой ценой покупается способность к совершенствованию Закона. И отсюда историчность отдельных вариантов»³⁸. Временная развертка конкретных форм исубверсий гостеприимства обеспечивает историзм частных законов, и дискурс дендизма, безусловно, во многом объясняется спецификой исторического момента.

Каковы же были причины необычайной терпимости в обществе по отношению к дендистским скандальным выходкам? Очевидно, в Англии в период Регентства аристократия, напуганная событиями во Франции, демонстрировала особое почтительно-мазохистское отношение к выходцам из простых семей, вращающимся в светских кругах и обладающим, как Браммелл, высоким уровнем самооценки. Таким выдающимся индивидам общество позволяло играть роль диктаторов-садистов, все пересказывали друг другу последние дендистские колкости, все спрашивали: «Вы слышали о последней выходке Браммелла?». Так складывался замкнутый круг садомазохистских отношений, когда люди порой невольно сами провоцировали Браммелла на резкие ответы, спрашивая его мнение по поводу собственной одежды, сразу ставя себя тем самым в заведомо уязвимое положение.

Социальное происхождение самого Браммелла было довольно скромным, но благодаря учебе в Итоне он с юности был вхож в аристократические круги. В высшее общество в то время стремились попасть многие весьма состоятельные дельцы, буржуазные банкиры – это способствовало престижности. Однако именно по отношению к ним знать была настроена отрицательно, считая их выскочками, пошлыми и вульгарными людьми ³⁹. Устав элитарного клуба «Олмакс» был составлен специально так, чтобы отсеять нуворишей. Подавляющее большинство жертв Браммелла относилось как раз к категории богатых парвеню, которые всеми силами пытались завоевать его дружбу. Они-то в первую очередь и становились жертвами иронических высказываний и розыгрышей.

В некоторых случаях объект дендистского сарказма более материален, нежели социальные претензии нувориша: в одной известной истории речь идет о шампанском. Браммелл обедал в доме, где подавали плохое шампанское. Он дождался паузы в разговоре, поднял бокал и громко приказал лакею: «Джон, плесни мне еще этого сидра»⁴⁰. Публичное осуждение шампанского, разумеется, воспринимается как оскорбление хозяина дома, однако гурманская репутация Браммелла служит ему защитой.

Порой, однако, денди использовал свой авторитет для собственной коммерческой выгоды. Один раз он аналогичным образом в лавке торговца табаком раскритиковал лучший сорт табака, из-за чего продавец был вынужден резко сбавить цену. Тогда Браммелл почти сразу купил большую партию этого сорта по бросовой цене, после чего торговец немедленно поднял цену, ссылаясь на его покупку в качестве рекламы своему товару⁴¹.
Точно так же он мог успешно использовать в своих интересахгостеприимство. Как-то раз, когда Браммелл служил в армии, он умудрился опоздать на парад, в котором принимал участие его полк, и командующий был в ярости. Но Браммелл быстро нашел выход из положения: он тут же сказал генералу, что герцог Ратландский приглашает его на обед. Генерал смягчился, конфликт был потушен. Но Браммеллу пришлось при первой возможности срочно мчаться к герцогу, чтобы предупредить его о нежданном госте – ведь спасительная идея с приглашением была чистой импровизацией ⁴².

В этом примере гостеприимство пускается в ход как разменная монета: приглашение на обед в обмен на послабление в службе. Подобные игры обмена наиболее типичны для прагматического буржуазного стиля отношений: все символические ценности, включая престижные знакомства с аристократическими семьями, легко приобретают меновую стоимость, потенциально способствуя социальному возвышению. В отдельных случаях этот символический капитал может функционировать даже в качестве платежного средства.

Браммелл нередко использовал собственную репутацию, чтобы уклониться от уплаты долгов. Приветственный взгляд красавца котировался столь высоко, что Браммелл мог позволить себе такие шутки: однажды один из его кредиторов напомнил ему про долг, на что денди ответил, что долг давно уплачен. «Но когда? – Когда, сидя у окна клуба Уайте, я кивнул Вам и сказал: Как поживаете, Джимми?» Быть замеченным Браммеллом составляло такую честь, что заикаться об оплате долга после этого было попросту бестактно.

Однако полностью понять весь смысл этого эпизода невозможно, не зная, какова была роль клуба «White’s» в ту эпоху. Это был один из старейших закрытых торийских клубов, стать членом которого можно было только по рекомендации самых влиятельных лордов. В клубе устраивали балы, играли в карты и бились об заклад по любому поводу. Члены клуба придавали огромное значение элегантным костюмам, и в этом отношении лидерство Браммелла было бесспорным.

Клуб располагался на Сейнт-Джеймс стрит, ав 1811 г. в фасаде здания был сделан эркер, и позиция у эркерного окна предоставляла великолепные возможности для обзора улицы. Именно у этого окна любил сидеть Джордж Браммелл, наблюдая прохожих и отпуская язвительные замечания по поводу их костюмов. Вокруг него собиралась компания приятелей, на ходу подхватывающих любую его реплику, чтобы затем пересказать светским знакомым. Но на самом деле круг участников этой визуальной игры был еще шире. Зная о том, что в определенные часы Браммелл занимает позицию у клубного окна, многие лондонские щеголи специально шли прогуляться именно по Сейнт-Джеймс стрит, чтобы представить свой костюм на суд всеми признанного арбитра, а потом окольными путями разузнать его мнение. Тем самым они как бы удостаивались аудиенции некоронованного короля моды, что само по себе, даже в случае безжалостной критики, содержало момент престижной сопричастности.

Другой занятный аспект ситуации заключался в том, что Браммелл, благодаря структуре эркерного окна, был сам прекрасно виден с улицы. Он смотрел – но и на него смотрели. Он был, говоря словами Шекспира, «the observed of all observers»⁴³. Все проходящие мимо в неспешном ритме могли разглядеть детали его туалета и сверить свой наряд с образцом, оценить последние новации в костюме первого денди. И Браммелл, разумеется, тоже это учитывал, сознательно «подставляясь» изучающим взглядам, с профессиональнымудовольствием играя роль модели.
Остроумный и остроглазый Браммелл, сидящий в пол-оборотавозле клубного окна, наверное, также мог восприниматься с улицы как подобие манекена в витрине, хотя в начале XIX в. манекенов в современном смысле еще не было. (Они появились несколько позже, когда возникли большие универсальные магазины – grand magasins, а в период Регенства источником информации о моде служили картинки в журналах или рисунки с костюмов знатных особ.)

Один из сильнейших импульсов в визуальных играх – желание быть замеченным, желание удостоиться небезразличного взгляда. Для щеголей это было особенно важно: один денди признавался, что выходит в Хайд-парк посмотреть на прогуливающихся дам, но «прежде всего чтобы показать себя, чтобы вызвать восхищение»⁴⁴.
О взгляде Браммелла ходили легенды. Знавшие Браммелла всегда отмечали, что он обладал особенным взором: «Пристальный взгляд небольших серых глаз, который мгновенно засекал и оценивал все особенности внешности, костюма и манер собеседника, сразу обнаруживая недостатки». Уильям Хэзлитт назвал его взгляд «тонким и различающим»⁴⁵. Однако порой этот взгляд мог служить орудием «подколки», и в этом случае он приобретал особые свойства: «спокойный, рассеянный взор, как бы бессознательно блуждающий вокруг намеченной жертвы; ни на ком не задерживающийся и не поддающийся перехвату, этот взгляд не устремлен ни в пространство, ни на кого в отдельности. Сосредоточенный, хотя и не отвлеченный, такой взгляд, возможно, извиняет Вас в глазах лица, над которым Вы подшутили, но все же препятствует дальнейшему контакту»⁴⁶. Так описывает взгляд своего героя-денди романист Листер.

Если же речь шла уже не только об иронической «подколке», но об открытом противостоянии, с помощью взглядов денди могли устроить настоящую оптическую дуэль. Таков был поединок взглядов, когда Браммелл столкнулся в театральном фойе с принцем Уэльским уже после их ссоры. Толпа зажала обоих, он обернулся и увидел, что в футе от него стоит принц. «Браммелл нисколько не изменился в лице, не шевельнул головой, они поглядели друг другу в зрачки; у принца был явно изумленный и разгневанный вид. Браммелл, однако, не опустил глаз под взглядом принца и не выказал ни малейшего смущения. Он спокойно отступал, шаг за шагом, не спуская ни на мгновение глаз с принца, пока их не разделила толпа. Невозможно описать впечатление, произведенное этой сценой на окружающих. В его манерах не было ничего надменного или оскорбительного: отступая, не повернувшись спиной к принцу, он выказал почтение к его сану, однако не извинился за вынужденную неловкость. Его обращение с принцем, как мужчина с мужчиной, было бескомпромиссным и враждебным»⁴⁷.
Особого разговора заслуживают дендистские оптические приборы. Денди культивировали прищуренный взгляд, близорукость считалась модным недостатком, и оттого монокль и лорнет были необходимыми аксессуарами. Пойти в оперу без хорошего бинокля было недопустимо, и в Париже был популярен оптик Шевалье, продававший театральные бинокли с 32-кратным увеличением. Лорнет использовали и в романтических целях, чтобы завязать отношения с дамой: «Допустим, Вы желаете засвидетельствовать даме свое восхищение ее прелестями… Когда Вы берете свой лорнет, дама понимает, что произвела на Вас благоприятное впечатление. Она обращает на Вас внимание. Тогда Вы делаете ей знак глазами,
что придает Вам интригующий вид. Скажут, что благодаря лорнету Вы оценили каждую деталь и внимательно разглядели силуэт под одеждой»⁴⁸.
Рассматривать публику сквозь лорнет или монокль было излюбленной привычкой каждого уважающего себя денди. Леди Морган описывает поведение в салоне английского денди: «Я была в гостях у княгини Волконской, когда один из этих новомодных щеголей, недавно появившихся в Париже, возник в дверях, гордо выступая в своем наряде и высокомерно оглядывая публику в монокль. Меня представили ему, он приблизился и, зевнув, пробормотал какую-то дежурную фразу, ответа на которую он, впрочем не стал дожидаться, повернув сразу к более интересовавшему его лицу»⁴⁹. Наглость бесцеремонного взгляда, вооруженного моноклем, здесь сочетается с пренебрежительными манерами – в очередной раз приходится фиксировать, как роль вежливого гостя трещит по швам, стоит только на сцене появиться денди.

Специально стоит отметить особую игрушку, популярную среди денди, – монокль, вмонтированный в рукоятку трости. Усовершенствованная таким образом трость применялась на прогулках и, безусловно, воспринималась как фаллический символ и жезл дендистской власти. На портрете Б. Дизраэли работы Д. Маклиса изображена подобная трость.

Современные франты, предпочитающие иные технические игрушки, все же продолжают пожинать плоды неоклассического момента в моде. И хотя пышная риторика сейчас, возможно, вызовет лишь ироническую улыбку, дендистский стиль постоянно возникает в коллекциях ведущих дизайнеров, а мужской магазин «Printeps» вПариже носит имя «Браммелл», хотя большинство покупателей вряд ли подозревает, откуда такое название.

Источник: Энциклопедия культур

Ссылки:

1 Д’0ревильи Б. О дендизме и Джордже Браммелле. М., 2000. С. 72.
2 Там же. С. 79-80.
3 МерсьеЛ.-С. Картины Парижа. М., 1995.
4 Цит. по: Cole H. Beau Brummell. L., 1977. Р. 82.
5 Подробнее см.: Dictionnaire raisonne de la politesse et du savoir-vivre. 1995. Р. 279, 847-855.
6 Подобный стиль кажущейся небрежности в ведении дел практиковал премьер-министр лорд Мельбурн: «Когда он принимал делегацию, он даже не старался придать этому торжественность. Достойные представители мыловаров или Общества борьбы со смертной казнью бывали смущены и обескуражены, когда в середине речи премьер-министр вдруг с увлечением начинал продувать перо или внезапно отпускал неуместную шутку. Ну как могли они поверить, что он всю прошедшую ночь тщательно разбирался в тонкостях дела?» (СтрэчиЛ. Королева Виктория. Ростов-на Дону, 1999. С. 73).
7 Д’0ревильи Б. Указ. соч. С. 91.
8 Там же. С. 75.
9 Бульвер-Литтон Э. Последние дни Помпеи. Пелэм, или приключения джентльмена. М., 1988. С. 312.
10 Bulwer-Lytton E. Godolphin. L.. n.d. P. 120.
11 Bulwer-Lytton E. Ibid. P. 80.
12 Сю Э. Парижские тайны. М., 1989. Т. 1. С. 244.
13 Там же. С. 242-244.
14 Д’0ревильи Б. Указ. соч С. 75.
15 Там же. С. 76.
16 Jesse W. The Life of George Brummell / Esq., Commonly Called B. Brummell: In 2
vol. L. 1844. Vol. I. P. 84-85.
17 Ibid. Vol. I. P. 44.
18 Ibid. Vol. L P. 106-107.
19 Blanchot M. De 1′insolence consideree comme un des beaux-arts. P., 1943. P. 349.
20 Jesse W. Op. cit.Vol.I. P. 116.
21 Успенский Б.А, Антиповедение в культуре Древней Руси // Успенский Б.А. Избранные труды.М., Гнозис, 1994. С. 320-333.
22 Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 108-109.
23 Плутарх. Избранные жизнеописания. М., 1987. Т. 1. С. 355.
24 Об античных источниках поведения российских дворян писал Ю.М. Лотман в статье «Декабрист в повседневной жизни»: Лотман Ю.М. Избранные статьи. Таллинн, 1992. Т. 1. С. 307.
25 Д’Оревильи Б. Указ. соч. С. 111-112.
26 Плутарх. Указ. соч. С. 356.
27 Там же. С. 357.
28 Там же. С. 357.
29 Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 115-116.
30 Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 114-115.
31 Ibid. Vol. I. P. 113-114.
32 Традиция розыгрышей и «практических шуток» продолжается в Англии и в XX в. В «Автобиографии» Бертрана Расселла приводится эпизод, когда его бабушка «гостила в Нэуртском замке одновременно с Бёрн-Джонсом, чей кисет напоминал по форме черепаху. А в замке жила и настоящая черепаха, и в один прекрасный день она забрела в библиотеку. Это навело молодое поколение на мысль подшутить над старшими. Кисет Берн-Джонса был водворен в гостиной рядом с камином, куда после обеда перешли дамы, которые стали возмущаться тем, что от черепахи теперь нет покоя и в гостиной. Одна из них подняла кисет с пола и тут же закричала, что черепаха «размягчилась»! Лорд Карлейль тотчас принес из библиотеки соответствующий том энциклопедии и сделал вид, будто зачитывает то место, где говорится, что от сильного жара с черепахами такое случается. Бабушка проявила живейший интерес к этому естественно-историческому явлению и при случае охотно его вспоминала; а много лет спустя в пылу спора по поводу гомруля леди Карлейль, по столь ей свойственной сердечной доброте, выложила матери всю правду о тогдашнем розыгрыше. Но бабушка отрезала: «Можешь думать обо мне что угодно, но я не дура и не верютебе!» Расселл Б. Автобиография // Иностранная литература. 2000. № 12. С. 116.
33 Д’Оревильи Б. Указ. соч. С. 124-125.
34 «La loi de 1′hospitalite, la loi inconditionelle de 1′hospitalite illimitee (donner 1′arrivant tout son chez-soi et son soi, lui donner son propre, notre propre, sans luidemander ni son nom, ni contrepartie, ni de remplir la moindre condition)» (Derrida J. De 1′hospitalite. P., 1997 (Anne Dufourmantelle invite Jacques Derrida a
a repondre sur 1′hospitalite). P. 73.
35 «…Les deux termes antagonistes de cette antinomic ne sont pas symetriques. I l y a la une etrange hierarchie. La loi est au-dessus des lots» (Ibid).
36 «La loi inconditionelle de 1′hospitalite a besoin des lois, elle les requiert. Cette exigence est constitutive… La loi ne serait pas effectivement inconditionelle, si elle nedevait pas devenir effective, concrete, determinee, si tel n’etait pas son etre comme devoir-etre. Elle risquerait d’etre abstraite, utopique, illusoire, et done se retoumer enson contraire» (Ibid. P. 75).
37 «Pour etre ce qu’elle est, la loi a ainsi besoin des lots qui pourtant la nient, la menacent en tout cas, parfois la corrompent ou la pervertissent. Et doivent toujours pouvoir le faire» (Ibid).
38 «Car cette pervertibilite est essentielle, irreductible, necessaire aussi. La perfectibilitedes lois est a ce prix. Et done leur historicite» (Ibid.).
39 Точный анализ социальных аспектов дендизма см.: Домны Стантон: Stanton D. The Aristocrat As Art. Columbia U.P., 1980.
40 Jesse W. Op.cit. Vol. I. P. 108.
41 Ibid. P. 102.
42 Ibid. P. 92.
43 Shakespeare W. The Complete Works. L., P. 1146. Hamlet, Prince of Denmark.Act III, scene 2.
44 The Exclusives. N.Y. 1830. VoL 1. P. 62-63 (цит. no; Moers E. The dandy. N.Y.,1960. P.65).
45 Hazlitt W. Brummelliana. The Complete Works in 22 Volumes / Ed. P. Howe. N.Y.,1934. Vol. 20. P. 153.
46 Цитата из романа Т. Листера «Грэнби» взята из воспоминаний У. Джессе: Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 104.
47 Цит. по: Moers E. Op. cit. P. 19.
48 Deriege F. Physiologic du lion. P., 1841. P. 10-11.
49 Lady Morgan. France in 1829-1830. L., 1831. P. 12-13.

Становление глобального инновационного общества знаний актуализировало потребность подготовки в педагогическом университете конкурентоспособных выпускников, готовых свободно ориентироваться в сложных социокультурных обстоятельствах, ответственно и профессионально действовать в динамично изменяющихся условиях профессии, выстраивать жизненную перспективу личностного и карьерного роста независимо от возраста.

Автор: Надежда Иванищева
Канд. пед. наук, доцент кафедры экономической географии и методики преподавания географии, докторант кафедры общей педагогики  ФГБОУ ВПО «Оренбургский государственный педагогический университет»

В этой связи действенным средством выступает освоение студентом в социокультурной образовательной среде университета основ андрагогики, обеспечивающей расширение диапазона междисциплинарных знаний о взрослом человеке, как субъекте различных видов деятельности и носителе многообразных социальных ролей, а также формирование мотивации на непрерывное образование в течение всей жизни [2].

Анализ теоретических источников свидетельствует, что в отечественной науке не сложилось однозначного понимания сущности андрагогики, нет ее легитимного, общепризнанного определения. Андрагогика (греч. andros – «взрослый человек», agoge – «руководство», «воспитание») трактуется учеными как:

• наука об обучении взрослых, обосновывающая деятельность взрослых обучающихся и обучающих по организации процесса обучения (С.И. Змеев) [4, с. 97];
• § область научного знания, сфера социальной практики, учебная дисциплина познающая и обогащающая практику обучения взрослых, позволяющая обоснованно формулировать и реализовывать образовательные цели взрослых в контексте «пожизненного» образования (И.А. Колесникова) [7,с. 5 – 6];
• § научно-практическая область, которая исследует и определяет закономерности образовательной деятельности взрослых (Т.А. Василькова) [3, с. 15];
• наука и научная дисциплина о теории и методике образования взрослых в контексте непрерывного становления личности, область профессионально-педагогического знания и социальной практики (В.И. Подобед, А.Е. Марон) [8, с. 4].

В проводимом исследовании на базе ФГБОУ ВПО «Оренбургский государственный педагогический университет» мы определяем андрагогику как явление, связанное с вузовским образованием в двух аспектах: во-первых, это самостоятельная отрасль педагогической науки об организации образования студентов как взрослеющих людей в социокультурной образовательной среде университета; во-вторых, андрагогика – это теория, целостная система знаний о взрослом человеке и особенностях организации его образования, имеющего индивидуальный опыт и совершенно иную мотивацию в отличие от ребенка или подростка на непрерывное приобретение «полезных знаний» безотлагательно применимых «здесь и сейчас» в реальной жизни. Для студентов педагогического университета знание основ андрагогики особенно важно, поскольку в будущей профессиональной деятельности им предстоит взаимодействовать с разными (по возрасту, карьерному статусу, социальному положению) категориями взрослых в общеобразовательных школах, учреждениях культуры и дополнительного образования, центрах социального обслуживания населения и т.д. Это требует междисциплинарных знаний о взрослом человеке [5].

Анализ результатов образовательной практики и проведенных исследований подтверждают, что андрагогика составляет основу структурирования содержания педагогического знания о взрослом человеке и содержит методологические представления о нем и особенностях его образования в разные периоды сознательной жизни. В этом смысле андрагогика выступает неотъемлемым компонентом образования студента педагогического университета, так как в прикладном отношении она способствует приобретению знаний, умений, навыков, личностных качеств и ценностных ориентаций, необходимых для успешной работы в любой сфере деятельности, в которой участвуют взрослые люди. Сегодня от каждого специалиста, стремящегося компетентно выполнять свои непосредственные профессиональные обязанности при работе со взрослыми людьми, требуется владение основами андрагогики. Следовательно, андрагогика оказывается необходимой будущему педагогу уже в процессе получения профессионального образования.

В ФГОС третьего поколения социокультурная образовательная среда университета выделена как необходимое условие освоения компетентностно-ориентированной основной образовательной программы высшего многоуровневого образования, личностного становления взрослеющего студента, формирования его общекультурных и профессиональных компетенций. Социокультурная среда университета рассматривается Е.А. Бурдуковской как «пространство совместной жизнедеятельности студентов, преподавателей, сотрудников, структура которого детерминирована особенностями образовательного учреждения в обеспечении выбора ценностей, освоения культуры, жизненных смыслов, способов культурной самореализации, раскрытия индивидуальных ресурсов личности» [1, с. 13].

Исследование образовательной среды вуза, выполненное коллективом ученых,  возглавляемым И.А. Зимней, позволило выделить структурные элементы социокультурной среды университета: личность преподавателя, ее воспитательное воздействие; воспитательный потенциал предметного содержания учебных дисциплин; субъектно-субъектная схема педагогического взаимодействия (диалогичность общения); проблемность в методах преподавания, реализация задачного подхода;  активизация интеллектуального, творческого роста личности, включенность студентов в исследовательскую работу; создание благоприятного психологического климата; включение студентов в общественно значимые поручения, общественно-полезную деятельность; организация наглядной культурно-просветительской работы; пропаганда здорового образа жизни как ценности, профилактика курения, алкоголизма; культивирование чувства гражданской ответственности, значимости активной гражданской позиции [6]. Социокультурная образовательная среда университета обеспечивает активизацию познавательной самостоятельной деятельности студента как сознательного взрослеющего субъекта, где значимой выступает способность усвоения и воспроизводства духовно-практического опыта человечества, социальных норм общественного общежития, что обнаруживает необходимость целевого построения педагогического взаимодействия преподавателя и студента в образовательном процессе с учетом имеющихся достижений андрагогики. Кроме того, социокультурная образовательная среда университета несет в себе определенные способы взаимодействия студента с окружающей его действительностью и самим собой, выступает необходимым условием и фактором его успешной адаптации к определенной культурной среде, а через нее – к обществу в целом. Каждый индивид по мере своей социализации включается в культуру, постепенно расширяет и углубляет социокультурные интересы, идеалы, усваивает устоявшиеся ценности, социальные роли, приобретает опыт поведения и самореализации в среде жизнедеятельности по-взрослому. На наш взгляд, построение эффективных взаимодействий между разновозрастными и разностатусными субъектами социокультурной образовательной среды университета возможно посредством культуры взаимоотношений (диалогичности общения).

Насыщение социокультурной образовательной среды университета ресурсами андрагогики (формы, методы, технологии образования взрослых) создает основу для успешного выстраивания студентом стратегии на непрерывное образование в течение всей жизни с целью повышения профессиональной компетентности. Идея пожизненного образования касается базовой подготовки бакалавра любого профиля. Невиданные в истории человечества темпы технического прогресса, стремительный рост объемов знания и развитие способов его передачи сделали невозможным раз и навсегда качественно подготовить человека к профессиональной деятельности из-за быстрого устаревания знаний, а также сокращающегося жизненного цикла многих профессий на рынке труда и появления новых профессий. Образно говоря, профессиональные знания стали устаревать на протяжении жизни одного поколения. По этой причине бесперспективным стал «специалитет», и в обществе появился запрос на выделение базовой подготовки с разбивкой ее на отдельные учебные циклы. Циклу общей профессиональной подготовки стал соответствовать бакалавриат, а углубленной и специализированной – магистратура. Преемственность уровней высшего образования обеспечивает непрерывную подготовку будущего педагога, в которой значительно усилена роль принципа индивидуализации обучения в процессе прохождения образовательного маршрута по гибкому учебному плану (индивидуальной траектории обучения) с преобладанием курсов по выбору. Высокая степень индивидуализации процесса обучения студента (особенно в магистратуре) позволяет ему, как взрослеющему обучающемуся, самореализоваться как личности в университете и в предстоящей профессиональной деятельности с разными категориями взрослых (родители, классный руководитель, психолог и социальный педагог школы и т.д.). По мере взросления, при переходе с курса на курс у студентов под влиянием социокультурной образовательной среды университета  и более широкого социального контекста жизни меняются мотивы учения. Это обусловлено, в первую очередь, процессом профессиональной идентификации, осознанием роли образования в последующей жизнедеятельности для личностного и профессионального роста. Вполне естественно, это процесс сугубо индивидуальный. Анализ практики показывает, что  опора  на личностный жизненный опыт обучающегося способствует большей мотивации учения и создает возможность войти в систему пожизненного образования (и самообразования), в которой за базовой подготовкой последует череда периодов учебы и работы. Процесс профессиональной подготовки в бакалавриате/магистратуре основан на актуализации жизненного опыта обучающегося, его интеллектуально-психологического потенциала в образовательных целях. Опыт используется в качестве одного из ведущих ресурсов обучения. Обретение в процессе жизненного опыта знания (истины, веры) и есть образование (Д. Дьюи). Более того, овладение компетенциями невозможно без приобретения опыта использования знаний за пределами дисциплин (модулей), в содержании которых они представлены, в нетиповых ситуациях.

Таким образом, необходимо базироваться на использовании в педагогическом университете ресурсов андрагогики, содействующих взрослению студента, проявлению им большей самостоятельности и ответственности (как основных показателей становления взрослости) в проектировании индивидуальной траектории образования и непрерывного самообразования в течение всей жизни. Целевые ориентиры и ценностные основания концепций, моделей и технологий андрагогики в социокультурной образовательной среде университета направлены на культивирование субъектности педагога в деятельности и формирование личностной позиции студента во взаимодействии с социумом, окружающими людьми разного возраста, профессионального статуса и социального положения.

Литература

1. Бурдуковская Е.А. Социокультурная среда вуза как педагогический фактор личностного становления студента: автореф. дис. … к.п.н. – Комсомольск-на-Амуре, 2004. – 24 с.
2. Вершловский С.Г. Непрерывное образование: Историко-теоретический анализ феномена: монография. – СПб.: СПбАППО, 2008. – 155 с.; Горшкова В.В. Взрослый как субъект непрерывного профессионального образования: монография. – СПб.: ГНУ ИОВ РАО, 2004. –148 с.; Орланова А.И. Обществу знаний – непрерывное образование // Высшее образование в России. – 2011. – № 2. – С. 114 – 120; Ключарев Г.А. Непрерывное образование в контексте модернизации. – М.: ИС РАН, ФГНУ ЦСИ, 2011. – 232 с.
3. Василькова  Т.А. Основы андрагогики: учеб. пособие. М.: КНОРУС, 2009. – 256 с.
4. Змеев С.И. Андрагогика: основы теории, истории и технологии обучения взрослых. – М.: ПЕР СЭ, 2007. – 272 с.
5. Иванищева Н.А. Андрагогика в многоуровневом образовании университета (профессиональная подготовка бакалавра): учеб. пособие. – Оренбург: Изд-во ОГПУ, 2011. – 244 с.
6. Качество образовательной среды вузов как комплексное условие обеспечения социально значимых и конкурентоспособных результатов образования / методология, методика, опыт системного исследования) // Научно-исследовательский проект под рук. И.А. Зимней.  – М., 2007. – 78 с.
7. Основы андрагогики: учеб. пособие / И.А. Колесникова, А.Е Марон, Е.П. Тонконогая и др.;  под ред. И.А. Колесниковой. – М.: Академия, 2003. – 240 с.
8. Подобед В.И., Марон А.Е.Развитие андрагогики как области профессионально-педагогического знания и социальной практики // Человек и образование. – 2009. – № 2. – С. 4 – 8.

Довольно часто успешный бизнес начинается с внедрения полезного изобретения. Но Генри Хайнцу повезло больше всех – без придуманного им в конце XIX века кетчупа уже невозможно представить себе нашу современную жизнь.

Основанная Генри Хайнцем компания до сих пор принадлежит его потомкам. Кстати, кандидат в президенты США от демократов Джон Керри женат на Терезе Хайнц, вдове сенатора Джона Хайнца III, правнуке знаменитого основателя. От своего мужа Тереза унаследовала вполне приличное состояние – $500 млн. Каждые 6 из 10 потребляемых в США бутылок кетчупа – именно «Хайнц», а доля кетчупа в общем объеме продажи самой компании составляет 30%. Впрочем, компания выпускает еще многодругого, например, кошачьи консервы.

Под лозунгом «57 видов»

Как-то раз летом 1896 года Генри Хайнц, 51-летний владелец нескольких фабрик по выпуску приправ и кетчупа, оказался в Нью-Йорке. Преуспевающего миллионера потянуло развеяться, и он решил пройтись по этому большому городу. Погулявшись по улицам, Хайнц сел в надземное метро, где его взгляд упал на рекламу какого-то обувного магазина, предлагавшего клиентам «21 стиль обуви». И тут Генри осенило. По аналогии с только что увиденной рекламой он начал подсчитывать количество продуктов, которые выпускала его компания H.J. Heinz. «Я посчитал хорошо за 57, но число «57» продолжало вертеться в моем уме, – вспоминал потом сам Хайнц. – Семерка обладала таким психологическим обаянием, что числа «58» или «59» уже совершенно меня не привлекали». Эта находка так взбудоражила Генри, что он немедленно сошел с поезда и направился в офис.
Так появился знаменитый лозунг компании Heinz «57 Varieties» (57 видов), который до сих пор присутствует на этикетке классического кетчупа «Хайнц». Уже через несколько недель после той памятной поездки в нью-йоркском метро число «57» украшало рекламу компании: от объявлений в газетах до гигантских рекламных щитов в городах.

Заработок на хрене в баночках из прозрачного стекла

Генри Джон Хайнц (Henry John Heinz) родился 11 октября 1844 года в городе Питтсбург в штате Пенсильвания. Его отец за четыре года до этого приехал в Соединенные Штаты из немецкой Баварии и смог построить небольшой кирпичный завод. Твердо став на ноги, он в 1843 году женился на немецкой иммигрантке Анне Маргарет Шмидт.
В доме Хайнцов всегда царила атмосфера их родной Германии. Даже имя ребенка было на немецкий манер – Генрих Иоганн. Потом, правда, оно трансформировалось в англоязычное Генри Джон. Однако мать всегда говорила с Генри по-немецки, и ребенок вместе с языком хорошо усвоил и немецкую педантичность, которой оставался верен всю жизнь.
Когда Генри исполнилось шесть лет, семья перебралась в расположенный на западе Пенсильвании городок Шарпсбург. Там при доме был довольно обширный огород, в котором любил возиться мальчик. К 12 годам Генри имел на огороде собственный надел в 3,5 акра и несколько постоянных покупателей. Оставшиеся овощи он три раза в неделю отвозил местному зеленщику. Постепенно Генри с немецкой обстоятельностью расширял свое дело – скоро в лавке бакалейщика можно было купить тертый хрен, приготовленный Хайнцем по рецепту его матери.
В те годы обман покупателя был естественной частью бизнеса в США. В то время одна из газет писала: «В так называемом «тертом хрене» у нас можно найти больше репы и размоченной древесины». Поэтому, чтобы показать превосходное качество своего продукта, Генри фасовал его в баночки из прозрачного стекла. Такая открытость и действительно великолепное качество продукта произвели впечатление, и тертый хрен Хайнца расходился очень хорошо. Только в течение 1861 года, в котором Генри исполнилось 17 лет, он заработал на тертом хрене и других овощах со своего огорода $2400 (около $43000 в сегодняшних деньгах).
Таким образом Генри смог самостоятельно заплатить за свою учебу в колледже, по окончании которого еще несколько лет работал на кирпичном заводе отца. Однако он давно мечтал обзавестись собственным делом, тем более что пользующийся спросом товар у него уже имелся. В 1869 году он вместе со своим соседом Кларенсом Ноблем организовал фирму Heinz & Noble, которая занималась производством разнообразных домашних консервов. Все производство размещалось в двухэтажном домике в северной части Шарпсбурга.

Обанкротился на огурцах и разбогател на помидорах

Генри точно угадал потребности покупателей. С одной стороны, урбанизация в США была в самом разгаре, и все больше и больше людей прекращали выращивать овощи и покупали готовые продукты. Хайнц называл это «священной миссией по облегчению домашнего труда матери и женщины». С другой – молодая фирма могла использовать все только что появившиеся изобретения: от пастеризации до вагонов-рефрижераторов. В то время Соединенные Штаты быстро покрывались сетью железных дорог, и Генри был в восторге от возможностей, предоставляемых техническим прогрессом. В своем дневнике он записал: «Даже горы и океаны не являются непроходимыми барьерами для расширения торговли… Наш рынок – это весь мир».
Работа компании строилась так. Хайнц и Нобль ездили по стране в поисках у фермеров овощей и приправ необходимого качества по минимальным ценам. После этого закупленное сырье свозилось на фабрику в Шарпсбург, где превращалось в приправы и консервы. Затем все фасовалось в баночки и бутылочки из прозрачного стекла, уже доказавшие свою эффективность, и отправлялось в крупнейшие города страны.
Технология производства каждого продукта разрабатывалась Генри лично, и он с немецкой педантичностью требовал ее точного соблюдения. И хотя тогда это не было принято, настаивал на том, чтобы каждая баночка с консервами от Heinz & Noble имела узнаваемую этикетку.
Успех Heinz & Noble ширился. Ассортимент продукции постепенно расширялся. Теперь компания стала выпускать еще фасованную квашеную капусту и маринованные огурцы. В 1874 году компания переехала в более просторное помещение, приобрела сотню акров садовых земель, а также 24 лошади, 12 фургонов и фабрику по выпуску уксуса в Cент-Луисе. Представительство Heinz & Noble открылось в Чикаго.
Однако уже через год существование Heinz & Noble неожиданно оборвалось. Еще в 1873 году в США началась экономическая депрессия. Впрочем, на деятельности фирмы Хайнца и Нобля эти макроэкономические волнения почти не сказались. Их подкосил небывало обильный урожай огурцов 1875 года. Heinz & Noble несла перед фермерами обязательства выкупить весь их урожай по фиксированной цене. Но в этот раз огурцов было так много, что зарезервированных под их покупку средств не хватило, и фирма оказалась не в состоянии выполнить фермерские требования. А из-за продолжающейся депрессии получить кредит было практически невозможно. Heinz & Noble была объявлена банкротом.
Хайнц был опустошен этими событиями финансово и морально. «Я снашиваю свой мозг и тело, как ветхую одежду», – писал он в своем дневнике. А тут еще его несостоятельность как бизнесмена высмеяли в газете «Питтсбург лидер» – в статье, ехидно озаглавленной «В маринаде». Хайнц от долгов не отказывался, но, чтобы заплатить их, пошел на не предусмотренные законом ухищрения. Он собрал все оставшиеся у него деньги в размере $3 тыс. и организовал новую компанию – F.&J. Heinz. Сам он, будучи банкротом, не мог выступить ее учредителем, и владельцами фирмы стали его родной и двоюродный братья. Генри собирался выкупить их доли, когда расплатится по своим долгам.
Всей работой в F.&J. Heinz занимался, естественно, Генри. Он активно экспериментировал с новыми рецептами. Сначала в 1875 году в продаже появилась его горчица. И тут Хайнца осенило попытаться создать какой-нибудь новый, невиданный доселе продукт, который бы помог увеличить продажи. В своих путешествиях он уже сталкивался с помидорной китайской приправой «ке-циап». Она ему понравилась, и он решил сделать продукт по ее мотивам. Так в начале 1876 года из помидоров, крахмала и различных пряностей он составил новый соус и назвал его кетчупом.
Кетчуп оказался счастливым изобретением Хайнца. Потребители были от него просто в восторге. Теперь можно было кардинально улучшить вкус самых разнообразных продуктов – от сосиски до макарон. За 1876 год оборот компании Хайнца составил $44474 (около $665 тыс. сейчас). Через пять лет, в 1881 году, продажи выросли уже в шесть раз и составили $284 тыс. (около $4,7 млн сейчас). Столь стремительный рост доходов позволил ему уже в 1879 году расплатиться по всем долгам, связанным с «огуречным» банкротством.
Генри продолжал расширять наименование консервов, соусов и маринадов. За кетчупом последовали такие продукты, как соусы из красного и зеленого перца, соус «Чили», яблочный уксус, яблочные подливы, горчица, маслины, засоленный лук, засоленная цветная капуста, запеченные бобы и рассолы. Скоро компания Хайнца присутствовала и в производстве консервированного тунца. И во всех случаях работала одна схема: отбор продукта из нескольких вариантов, доведение вкуса и технологии производства до совершенства, оригинальная упаковка, активная реклама и массовое производство. Обгонять конкурентов помогало и активное использование самых передовых на тот момент технологий: варки на пару и вакуумного консервирования.
Пожалуй, самым неутомимым работником фирмы был сам Генри. В 1886 году он поддался на уговоры домашних и согласился уделить несколько месяцев семейному отдыху в Европе. Прибыв в Лондон, он первым делом зашел к управляющему по закупкам универмага Fortnum & Mason, который был поставщиком британского королевского двора. Ему он продемонстрировал образцы своих продуктов, привезенные в личном чемоданчике. Результатами встречи Генри остался очень доволен. «Я полагаю, мистер Хайнц, мы купим у вас все это», – сказал ему управляющий. Так Англия стала первым зарубежным рынком сбыта продуктов Генри Хайнца. Через десять лет продажи там выросли настолько, что Хайнц открыл офис в Лондоне неподалеку от Тауэра. В 1905 году он построил фабрику в британском городе Пекхеме, а уже в 1919 году приобрел сельскохозяйственные угодья недалеко от города Харлесден. К этому времени Хайнц уже стал поставщиком королевского двора, и многие англичане считали его фирму чисто британской.
В 1888 году Генри завершил выкуп компании у своих родственников и переименовал ее в H.J. Heinz. В газетах теперь Генри называли не иначе как «маринадный король».

Первые дегустации новых продуктов и раздача пробных бутылочек

Как человек, веривший в силу личных отношений, Генри всегда неплохо относился к рабочим. Однако в 1892 году в Питтсбурге, где размещалась штаб-квартира его компании, произошли кровавые выступления рабочих, которые потрясли Хайнца. Летом того года работники сталелитейного завода Эндрю Карнеги вышли на забастовку против массовых увольнений. В их столкновении с охраной завода 10 человек погибло, несколько десятков получили увечья. Чтобы положить конец беспорядкам, губернатор Пенсильвании ввел в город войска.
И хотя сотрудники Хайнца никогда не жаловались на условия труда, теперь их жизнь стала почти райской. Рабочие имели несколько перерывов, во время которых к их услугам был зимний сад на крыше фабрики. Работавшим на очистке огурцов женщинам раз в неделю делали маникюр. На фабрике были кружки по интересам и даже хор. Журналисты же наградили Хайнца еще одним прозвищем: «принц патернализма». А газета The New York Times в 1896 году назвала его кетчуп «национальной американской приправой».
Но львиную долю усилий и времени Генри отдавал продвижению своих товаров. Начав в 12 лет продавать тертый хрен в баночках из прозрачного стекла, в 46 он довел упаковку до совершенства. С 1890 года бутылочки стали восьмигранными, на горлышке появилась ленточка, крышечка стала откручиваться, а этикетка приняла форму замкового камня – символа родного для Генри штата Пенсильвания. Эта форма у бутылочек «Хайнц» остается до сих пор.
Но упаковкой дело не ограничивалось. Хайнц один из первых начал проводить в магазинах постоянные дегустации своих новых продуктов и раздачу маленьких пробных бутылочек. Когда в 1896 году Генри осенило ввести в символику компании слоган «57 вариаций», число «57» буквально заполонило Соединенные Штаты. Где бы ни шел, что бы ни делал американец, его взгляд обязательно упирался в «57».
В 1899 году компания приобрела кусок морского пирса в Атлантик-Сити. Там были немедленно смонтированы цифры «57» высотой 21 метр. Для прогуливающейся публики были устроены аттракционы и музей компании с раздачей бесплатных образцов. Сооружение простояло до 1944 года, пока его не снес ураган.
Технический прогресс чаровал Генри не только в производстве. Он с удовольствием использовал инновации и в рекламе. В 1900 году «Хайнц» стала первой компанией, использовавшей рекламные щиты с электрическим освещением. В Нью-Йорке щит занимал шесть этажей в здании на углу Пятой авеню и 23-й улицы и освещался 1200 лампами. Только ежемесячные счета за освещение превышали $3 тыс.
Когда компания H.J. Heinz была акционирована в 1905 году, ее стоимость составила $4 млн. К этому времени Хайнц уже владел 28 предприятиями только в США. Основным продуктом H.J. Heinz оставался кетчуп. В 1906 году компания выпустила 12 млн бутылок кетчупа. В 1909-м объем продаж H.J. Heinz составил $6,13 млн, а в 1914 году уже $12 млн.
Генри продолжал работать на свою компанию почти до самой смерти. Умер он 14 мая 1919 года от пневмонии. В этот момент оборот компании «Хайнц» превышал $20 млн. Свой феноменальный успех Генри Хайнц объяснял очень просто. «Широкий рынок ожидал производителя продовольственных продуктов, который установит главенство чистоты и качества над всеми другими мотивами, – говорил он незадолго до смерти. – А если делать обыкновенные вещи необыкновенно качественно, то ваш успех – неминуем».

Три основные бизнес-идеи Генри Хайнца

1.Большинство людей не против, чтобы кто-то обогатил их рацион и облегчил им приготовление еды.
2.О вкусе пищи надо заботиться еще на стадии ее выращивания.
3.Непреодолимых барьеров не существует. Наш рынок – это весь мир.

Генри Хайнца как первооткрыватель

1.Потребитель предпочитает прозрачную упаковку, чтобы видеть качество продукта. Как говорил Генри: «Видеть – это значит верить».
2.Покупатели оценят, даже если простые вещи делать качественно.
3.Фирменная бутылочка, фирменная этикетка, фирменная символика – «57 видов» – сохраняются компанией до наших дней.
4.Бесплатная раздача пробников с готовой продукцией.

Четыре ступеньки Генри Хайнца к миллиону

1.С семи лет Генри Хайнц обрабатывал огород и продавал овощи.
2.С 12 лет он начал продавать в местной бакалейной лавке тертый хрен, сделанный им по рецепту матери. Вырученных от продажи денег с лихвой хватило на оплату учебы в колледже.
3.В 25 лет организовал фирму по выпуску тертого хрена уже в промышленных масштабах.
4.В 32 года придумал совершенно новый продукт – кетчуп, без которого не представляется современная жизнь.

Источник: Интернет-портал FoodsMarket