Государство хорошо умеет управлять физическими объектами. Нефизические объекты оно пытается держать в  рамках с помощью физических методов. Что такое цензура? Это тот же вариант управления информационным потоком, но методами физического порядка. Однако это очень затратный метод, как и глушение чужих радиопередач, хорошо работающий исключительно в случае закрытых систем.

Георгий Почепцов

Философский пароход 1922 года как пример неумения государства управлять интеллектуальными процессами нефизического порядкаВ 1922 г. за границу философскими теплоходами и поездами (их было не один, а несколько) из Советской России было выслано более двухсот человек. Это была упреждающая высылка потенциально опасных людей, чтобы не тратить усилий на борьбу  с ними в информационном или интеллектуальном пространстве. При этом следует признать, что этим людям в определенном смысле повезло, дома их жизнь могла закончиться намного хуже, что и произошло впоследствии с некоторыми оставшимися. При этом мы не говорим о потере уровня интеллектуального и информационного в стране, а именно о принципиальной невозможности, точнее, неспособности государства быть адекватным подобным вызовам.

Государство может победить в физической войне, но не интеллектуальной. Оно хорошо управляет демонстрациями и парадами, которые его славят, но слабо может остановить протестные акции, которые выходят против него, поскольку оно не умеет разговаривать с отдельным конкретным человеком, а только с невидимыми массами. Государство оперирует «проспектами», но ничего не может против «переулков».

Производство интеллектуального продукта требует большого разнообразия, которого стараются не допустить тоталитарные государства. Современные государства уделяют большое внимание именно производству интеллектуальной продукции. Они делают это в том числе за счет увеличения уровня разнообразия в своей стране, например, так, как это происходит в США или в Японии.

Мы рассмотрим два типа объектов, производимых и воспроизводимых в обществе, которые связана либо с резким уменьшением разнообразия, либо с его резким увеличением. Такой переход от нормы к не-норме всегда носит искусственный характер.

Подобные мегаобъекты (мегасобытия) характеризуются рядом характеристик:

– они слабо предсказуемы по своему появлению и окончанию,

– человек принимает их безропотно,

– они сверхэмоциональны, вызывая автоматическое реагирование.

Другими словами, перед человеком оказывается сверхбольшое событие, которое нельзя адекватно интерпретировать, которое несомненно может нести или уже несет опасность, которое втягивает в себя любого.

Советский Союз, если его инструментарий оценивать в целом, всегда работал на уменьшение разнообразия. С одной стороны, это в принципе облегчало управление. С другой, закрытое государство делало все, чтобы в информационном или виртуальном пространстве функционировал только позитив о нем.

Центральной идеологией при этом становятся технологии превращения человека, условно говоря, в физический объект. Можно вспомнить следующие варианты уничтожения многообразия коммуникативного поведения:

– современный: облегчение подключения массового сознания к информационному мейнстриму, как правило, телевизионному;

– тоталитарный 1: сокращение неправильных информационных потоков за счет наказания или страха наказания репрессиями;

– тоталитарный 2: убирание неподчиняющихся в лагеря, где они начинают выживать, то есть существовать по принципам физических объектов.

Первый советский лагерь Соловки изымал на некоторое время людей, представляющих потенциальную опасность для государства. Через него прошел Д. Лихачев [1 – 2], его посещал М. Горький, которого власти пытались убедить, что коррекция поведения там ведется хорошо. Правда, группа заключенных, не имея возможности ничего рассказать писателю, сидели перед ним, якобы читая газеты, но держали их при этом перевернутыми.

Психолог Бруно Беттельгейм (см. о нем [3]) оставил четкие правила того, как технологии концлагеря превращают человека именно в физический объект ([4], см. также [5]). Все направлено на то, чтобы кардинально изменить картину мира человека, начиная с первого шока от ареста или первого наказания за неповиновение.

По поводу травмы, шока Беттельгейм пишет: «Внезапные личностные изменения связаны с травматическими воздействиями. Первый такой шок человек получает при аресте, второй при крайне жестком обращении с ним. Они могут сочетаться, а могут быть разделены во времени. Транспортировка в лагерь также является инициацией в мучения. Восприятие же травматической ситуации зависит от личности человека, от его социального происхождения и политических взглядов. Также важно был ли уже опыт отсидки за уголовные или политические преступления».

Беттельгейм спасался в лагере тем, что пытался проанализировать эту систему, начиная с инициации, которая существует во всех первобытных обществах.

В концлагере была выработана очень четкая система «ломки» сознания заключенного. Вот ее некоторые правила [5]:

– заставить человека заниматься бессмысленной работой;

– ввести взаимоисключающие правила, нарушения которых неизбежны;

– ввести коллективную ответственность;

– заставить людей поверить в то, что от них ничего не зависит;

– заставить людей делать вид, что они ничего не видят и не слышат;

– заставить людей переступить последнюю внутреннюю черту.

К сожалению, с этими правилами или с их вариантами можно  встретиться не только в концлагере. Правило 4, например, иногда действует в избирательных технологиях, когда пытаются оставить дома тех, кто хотел бы проглосовать за альтернативную власти кандидатуру.

Правило 2 лежит в основе идеи Г. Бейтсона [6]. Он со своими коллегами  предложил подобную модель для объяснения шизофрении, когда человеку нужно подчиниться противоположным приказам. В своей статье, посвященной индивидуальному и массовому поведению в экстремальных ситуациях, первым среди трансформации именно массового поведения Беттельгейм ставит регрессию к детскому поведению [7]. Все действия охранников были направлены именно на это, поскольку они занимали позицию взрослого человека, управляющего детьми, которые не имеют права на свободное поведение. Беттельгейм суммирует: «Заключенный достигает окончательной стадии приспособления к ситуации лагеря, когда он меняет свою личность настолько, чтобы воспринять ценности гестапо как свои собственные». И еще один интересный вывод о концлагере: «это была лаборатория гестапо для развития методов по превращению свободных граждан в рабов, которые во многих отношениях перенимали ценности своих хозяев, в то время как сами они думали, что следуют своим собственным жизненным целям и ценностям».

Это очень сильное высказывание, которое в той или иной степени может переноситься и на сегодняшний день. Единственное возражение может состоять только в том, были ли эти методы сознательно имплементируемыми, или это был все же случайный процесс. Беттельгейм в лагере как бы разделил свое сознание на два «я»: одно подчинялось всему происходящему, другое – он хотел сохранить нетронутым. Беттельгейм говорит все же о сознательно выстроенной системе концлагеря. Ср., например, следующее его высказывание о процессе инициации: «Цель такой начальной массовой травматизации — сломать сопротивление заключенных, изменить если не их личности, то хотя бы поведение. Пытки становились все менее и менее жестокими по мере того, как заключенные прекращали сопротивляться и немедленно подчинялись любому приказу эсэсовцев, каким бы изощренным он ни был. Несомненно, «инициация» была частью хорошо разработанного плана» [4]. И еще: «Кроме травматизации, гестапо использовало чаще всего еще три метода уничтожения всякой индивидуальной автономии. Первый — насильственно привить каждому заключенному психологию и поведение ребенка. Второй — заставить заключенного подавить свою индивидуальность, чтобы все слились в единую аморфную массу. Третий — разрушить способность человека к самополаганию, предвидению и, следовательно, его готовность к будущему». Беттельгейм выстраивает модель системной, а не случайной трансформации сознания человека, попавшего в заключение. В результате этой трансформации габлюдается вариант стокгольмского синдрома, коглда заключенный переходит на ценности  того, кто содержит его в заключении. Для него это является единственным путем к выживанию.

Д. Лихачев в своей книге «Воспоминания» [8]: «Одна из целей моих воспоминаний — развеять миф о том, что наиболее жестокое время репрессий наступило в 1936–1937 гг. Я думаю, что в будущем статистика арестов и расстрелов покажет, что волны арестов, казней, высылок надвинулись уже с начала 1918 года, еще до официального объявления осенью этого года «красного террора», а затем прибой все время нарастал до самой смерти Сталина, и, кажется, новая волна в 1936–1937 гг. была только «девятым валом»… Открыв форточки в своей квартире на Лахтинской улице, мы ночами в 1918–1919 гг. могли слышать беспорядочные выстрелы и короткие пулеметные очереди в стороне Петропавловской крепости. Не Сталин начал «красный террор». Он, придя к власти, только резко увеличил его, до невероятных размеров. В годах 1936-м и 1937-м начались аресты видных деятелей всевластной партии, и это, как кажется, больше всего поразило воображение современников. Пока в 20-х и начале 30-х годов тысячами расстреливали офицеров, «буржуев», профессоров и особенно священников и монахов вместе с русским, украинским и белорусским крестьянством — всё казалось «естественным». Но затем началось «самопожирание власти», оставившее в стране лишь самое серое и безличное, — то, что пряталось, или то, что приспосабливалось. Пока же в стране оставались мыслящие люди — люди, обладавшие своей индивидуальностью, умственная жизнь в ней не прекращалась — ни в тюрьмах и лагерях, ни на воле. Чуть-