Этот заголовок — строка из стихов поэта Наума Коржавина 70-летию со дня рождения которого посвящена публикация «Новой Газеты» №38 (262) за 12-18 октября 1995 года. Поэт высказывает озабоченность ситуацией в стране и войной в Чечне. Однако прямо или косвенно с этой фразой связаны и другие материалы газеты. К примеру, расследование обстоятельств фактической невозможности жизни в нашей столице беженцам или вынужденным переселенцам. Или интервью с непосредственным автором российской экономической реформы Егором Гайдаром. Впрочем, дело о хищении из буфета Госдумы тарелок и история с «ножками Буша» тоже.
Черные
История расизма в России. Год 1995
В советском энциклопедическом словаре восемьдесят девятого года издания нет слова «беженец». Девяносто пятый год: семь миллионов граждан СНГ- беженцы.
Они появились на платформе «Выхино» пестрой толпой, с детским выводком. Выл поздний осенний вечер, шел дождь. Трехлетняя девочка стояла босыми ногами в луже.
Народ на платформе смотрел в упор. Высокий таджик, не выдержав, увел своих людей в сторону. Какая-то женщина, отделившись от народа, пошла за ними.
Потом женщина сказала народу на платформе: «Люди! Это — таджики. Они бежали от войны. Живут у нас в Подмосковье. В лесу. Завтра утром, с восьми до десяти, я привезу им сюда, в Выхино, обувь, одежду. Если кто-то из вас может, — принесите хоть что-то. У них нет ничего. Даже мыла. Пожалуйста, я вас очень прошу».
Один мужчина сказал: . «Нет у них в Туркмении никакой войны». — «Это — таджики». — «А-а…» — «Пусть правительство заботится, при чем тут мы?» — обиделась молодая дама. «Причем — мы?» — разнеслось по платформе.
«Я ребенком пережила эвакуацию в Средней Азии», — сказала женщина, просившая за таджиков, — они последней лепешкой делились…»
Но тут подошла электричка. И платформа опустела.
Высокий таджик потом скажет: «Мы живем в лесу. Но мы вообще, как в лесу. Кругом — люди, а мы — одни».
Таджикистан — страна, входящая в СНГ, провозгласил независимость от СССР девятого сентября девяносто первого года. Общая численность населения тогда составляла пять с половиной миллионов человек. В мае девяносто второго года в Таджикистане началась гражданская война.
Тысячи домов, десятки кишлаков были разграблены и сожжены дотла. За полгода этой войны погибли двадцать тысяч человек, и миллион таджиков покинули родину.
Говорят, кровь после войны смывается сорок лет.
Самый расистский город?
На факультете журналистики МГУ в семидесятые годы с нами вместе учились студенты африканцы. Многие из них приезжали в Москву, обчитавшись Маркса и Ленина, безоглядно веря в социализм и интернационализм, СССР
В сегодняшней Москве существует прямая зависимость нарушений от цвета кожи. Чем она (кожа) темнее, чем меньше сходство со славянским типом — тем хуже обращение со стороны милиции или ОМОНа.
Хьюман Райтс Вотч Хельсинки неправительственная организация, созданная в 1978 году для контроля за соблюдением и обеспечением международно-признанных прав человека в Африке, обеих Америках, Азии, на Ближнем Востоке и в странах, подписавших Хельсинкские соглашения. «НЕГ» благодарит Хьюман Райте Вотч/ Хельсинки за предоставленный доклад «Наказание без преступления? Проявления расизма в действиях московских правоохранительных органов». (в настоящее время представительства этой организации на территории России решением Минюста РФ ликвидированы) свидетельствует: «Московские власти ничего не предприняли, чтобы осудить и пресечь эту кампанию…».
А что — народ? Нет, не безмолвствует…
Опрос общественного мнения девяносто четвертого года показал, что 30 — 34% русских относятся к азербайджанцам и чеченцам с большим недоверием; единственной этнической группой, которой доверяют еще меньше, оказались цыгане (36,6%).
Опрос общественного мнения июня девяносто пятого года: 90% москвичей «крайне обеспокоены» уровнем преступности. В то же время 60% «полностью одобряют» действия мэра Ю. Лужкова.
На улице
На московских улицах у одного и того же человека проверяют документы до десятка раз в день. Как минимум один раз в день его доставляют в отделение милиции, где он вынужден находиться от тридцати минут до пяти часов. И до трех раз в день избивают.
При этом единственное «доказательство» вины этого человека — его национальность.
За неделю один беженец дает московской милиции от ста пятидесяти до пятисот тысяч рублей (что эквивалентно сумме от 1000 до 10 000 рублей сегодняшних).
Русский журналист Олег Панфилов, покинувший родной Таджикистан из-за репрессий со стороны властей во время гражданской войны 1992 года:
«Я шел в Москве по улице с друзьями-таджиками. К нам подошли капитан и милиционер. Проверили у моих друзей документы. Меня не трогали. Но и я предъявил документ. Капитан удивился: «Вы — тоже?» Я сказал: «Пусть вас не смущает рыжий цвет моих волос. Задница у меня тоже черная». Капитан все-таки смутился и сказал: «Можете идти».
Сестра одной моей знакомой таджички вышла погулять со своим полуторагодовалым ребенком. У подъезда столкнулась с пожилой женщиной в окружении трех огромных собак. «Черная! Убери своего ребенка! Он пугает моих собак!» — закричала женщина.
Юсуф Хакимов, сорокалетний таджикский журналист:
«Я вышел из своего дома в Москве. Со мной были два друга таджика. Двое из уголовного розыска остановили нас и попросили пройти в здание неподалеку. Им был на самом деле магазин. Они оскорбляли нас и вели себя агрессивно.
В помещении уже были азербайджанцы, армяне… Было тоже двое таджиков. Как будто что-то случилось в микрорайоне. Там было семь или восемь следователей. Нас били по одному. Мы стояли в ряд. Били кулаками и ногами. Меня били одним из первых. Всего покалечили спереди и сзади. Один так старался, что повредил себе руку.
’. Естественно, они ругались по-всякому. Говорили: «Вы, черноголовые, делаете здесь все, что хотите». Оскорбляли наших матерей и отцов. На человека уходило пять — десять минут… Приходилось терпеть побои. Они останавливались, только когда уставали.
Я не ходил жаловаться властям. В Москве бесполезно кому-нибудь жаловаться».
Курд из Азербайджана:
«Есть которые хорошие, прописку смотрят и отпускают сразу же, а некоторые даже не смотрят, просто бьют. Меня один раз так поймали, порвали прописку и избили. Прямо на улице перед людьми. Сначала бил один. Потом автобус приехал, меня посадили назад, двое подошли ко мне и говорят: эй, ты, черный, сюда смотри. Я обернулся, а они на меня пистолет наставили. И издеваются надо мной, магазин в пистолете убрали, и стреляют, и говорят: «О, черный, как тебе везет. Знаешь, куда тебя повезем? За город, там застрелим тебя и выкинем, никто не узнает».
В метро
Аслан, двадцатилетний чеченец, живущий в Москве три года:
«Каждый раз, когда выходишь, по крайней мере один раз останавливают… Я стараюсь брать машину, если получается. В метро боюсь».
Гаджи, мужчина средних лет с юга России:
«Я взял жетон и вошел в метро, а милиция остановила меня с проверкой документов. Я показал прописку, но они не поверили. Сказали — подделка. Забрали в камеру. Руки вверх, лицом к стене, ноги в стороны. Тебя толкают, обыскивают и провоцируют. Обращаются, как с преступником… Каждый раз это так унизительно».
Один хитрый таджик вычислил, что милиционеры не трогают в метро тех, кто в галстуке и читает газету. И теперь галстук носит всегда, а как завидит милиционера — разворачивает газету.
Облавы в метро — дело будничное.
Облавы, как обвалы. Сродни стихийному бедствию. Когда обрушиваются на Москву — таджики, например, в метро не ездят. Сидят дома. Иногда целыми неделями подряд.
Темнокожий иранец рассказал представителю Хьюман Райтс Вотч/Хельсинки:
«Кого бьют? Беженцев. Еще очень важно, что черный человек. У меня, например, волосы черные — все, иди сюда. Один раз меня в метро «Домодедовская» милиционер подозвал. Месяц назад. Я две недели потом болел дома».
«Бьют кулаками, дубинками, чтобы получить деньги. И. они мне сказали, что если деньги не дашь, то мы тебя депортируем отсюда. Это самое страшное на сегодня. Больше всего я здесь боюсь депортирования. Один раз так избили — две недели не мог ходить… А когда бьют, отвечать нельзя».
«Лучше, когда бьют, чтобы никого не было, так для меня лучше. Когда рядом кто то есть и смотрит, знаете, плохо очень».
«Мы были на Черемушкинском рынке – одном из крытых рынков Москвы.
. Приехал ОМОН на «Икарусах». Они сразу пошли по черным, русских не трогали. Согнали нас человек 40 и уложили штабелями в хвосте автобусов. Кололи электрошоком. Потом вывернули карманы. Было унизительно». |
Во время одного рейда ОМОН согнал людей с рынка в автобусы, отвезли в отделение, посадили за решетку и опрыскивали газом.
Представители Хьюман Райтс Вотч/Хельсинки беседовали еще с двумя свидетелями, которые сообщали об использовании ОМОНом электрошока.
Валентина, бабушка из Молдовы, торгует на одном из московских рынков:
«В прошлом году приехали из Тулы сюда, всех азербайджанцев поймали, в автобус затащили. И начали их избивать. Дубинками, автоматами. Забрали человек 20 — 30. Документы смотрят. Прописка у всех была, но все равно забрали».
Двадцатилетний Джамил — об облаве милиции на рынке:
«Они взглянули на мою прописку и разорвали ее пополам… Держали пять часов. Это было, как в концлагере. Заставили стоять руки за голову, пока я не упал на пол. И все время играли пистолетами, вроде расстреливали нас…»
У одного беженца ОМОНовцы в паспорте вместо фотографии нарисовали обезьяну, теперь за это другие ОМОНовцы бить начинают с ходу: «А-а, так ты в советском, серпастом, молоткастом обезьян рисуешь?!»
Из разговоров:
— Твоего знакомого как черного арестовывали? Тогда ничего страшного. Три дня продержат, выкуп возьмут — и отпустят.
В доме
Снимать квартиры беженцы стараются на окраинах Москвы — там дешевле. Селятся несколькими семьями. Но семьи — большие. И в невидимки люди еще не научились превращаться. Поэтому, как бы тихо себя ни вели, — видно их сразу.
Наташа живет в Москве с того времени, когда вместе с другими армянами бежала из Баку от погромов. Она рассказала, что ОМОНовцы приходят к ним в дом до трех раз в день.
«Что удивительно, не только из нашего отделения милиции. Как к кормушке приезжают. В воскресенье приехали, например, забрали все паспорта, причем очень спокойно сказали, что оштрафуют нас на пять тысяч и зарегистрируют по этому адресу. Мы пошли в милицию, они нам написали штраф 87 тысяч на человека. Многие очень боялись за свои паспорта, поэтому заплатили наличными прямо в милиции, поскольку в воскресенье сберкассы закрыты. Никаких квитанций они нам не дали… У тех, кто отказался платить, в милиции паспорта оставили, и наследующий день выяснили у начальника милиции, что платить надо было 4 тысячи с мелочью». Женщина-таджичка из Таджикистана рассказывает, как ее мужа и детей часто останавливают, обыскивают и грабят сотрудники милиции. По ее словам: «Мы так напуганы, что не включаем громко телевизор и даже не кашляем, чтобы соседи не узнали, что мы дома, и не вызвали бы милицию. Я держу сыновей дома сколько могу, а то очень дорого: выходим за хлебом, а платим 20 тысяч. (штраф или взятка милиции). Мы посылаем дочь, но ее тоже.
Молодая Таджичка:
«После одиннадцати вечера боимся включать свет в квартире, разговаривать. Делаем вид, что нас нет. Милиция может прийти в любой час дня и ночи и потребовать деньги, водку и закуску».
В буфете
В аэропортовском буфете таджикам подают еду на грязной одноразовой тарелке. Вежливая просьба о чистой. «Надо же! — искренне удивляется буфетчица. — Вчера только с дерева слезли и уже требуют чистую посуду».
Позвонить? Пятьсот штук!
Недавно в Москве арестовали обозревателя частной независимой таджикской газеты «Чароги руз» Абдукаюма Каюмзода
В отделении милиции сказали, он находится в розыске. МВ Таджикистана просило Россию. Задержать его как опасного преступника. Россия задержала.
В милиции Абдукаюм спросил: Можно позвонить? Пятьсот штук. У него было только двести тысяч. Милостиво согласились, взяли.
А потом сказали, смеясь, что отправят его в Душанбе, а там шпокнут.
Абдукаюма освободили девятого октября. А тринадцатого октября арестовали другого сотрудника «Чароги руз» — Мирзо Салимпура.
Двадцать четвертого октября Мирзо был освобожден. Его, как и Абдукаюма, власти Таджикистана якобы реабилитировали.Но кто — следующий? —
По словам Дододжони Атовулло, главного редактора «Чароги руз», вся его редакция числится в МВД Таджикистана. Выпуск этой газеты считается в Таджикистане уголовным занятием и проходит по статьям: *Измена родине» и «попытка свержения советской власти».
По данным фонда защиты гласности, за последние три года (в настоящее время организация внесена в реестр иностранных агентов) за последние три года в Таджикистане погибли тридцать журналистов. Американский комитет защиты журналистов объявил Таджикистан самой опасной страной в мире для журналистской деятельности.
Симонов
Дододжони Атовулло:
«Я приехал в Москву зимой девяносто третьего года. У меня ничего не было. Ни пальто, ни денег. Я обращался к политикам разного ранга, общественным деятелям, рассказывал им, что случилось в Таджикистане. Их это мало трогало. Слушали, на ходу засыпая. Проснувшись, спрашивали: «Ну, как у вас в Ташкенте — тепло?» Или что-нибудь про верблюдов. Я объяснял, что из Душанбе, а не из Ташкента, и что верблюдов у нас отродясь небывало. Мне кивали, что-то обещали и забывали.
К Алексею Кирилловичу Симонову в Фонд защиты гласности (в настоящее время внесен в реестр иностранных агентов) пришел, ни на что особо не надеясь. Симонов обнял, усадил, слушал внимательно. И сразу начал помогать. Снял для меня квартиру, платил за нее. Хотя фонд его бедный… Но как помогает! .
Литератор Сафар Абдулло жил у Симонова дома, в кабинете отца. Таджикского поэта Бозора Собира освободили из-под стражи только благодаря Симонову. Дважды Симонов просил Ельцина о Бозоре. Первый раз Ельцин обещал — и ничего. На второй встрече Симонов в присутствии многих людей сказал: «Борис Николаевич! Вы обещали.» -сразу освободили.
Когда болеют беженцы — Симонов ищет лекарства, врачей. Устраивает в школы наших детей. Ходит выручать в отделения милиции арестованных. У многих таджиков в руках всегда клочок бумаги с симоновским телефоном. На некоторых милиционеров это действует.
Когда недавно арестовали обозревателя нашей газеты Абдукаюма Каюмзода, ночью в отделение милиции пришел Симонов. С бидоном, хлебом, тарелкой. Абдукаюм, очень храбрый и мужественный человек, увидев Симонова, заплакал: «Раз Симонов здесь — меня освободят».
Чужие
Многие беженцы со страху красят волосы. Дают детям русские имена.
У Додо Атовулло заболела маленькая дочка. Вызвали «скорую». Врачи, узнав, что нет прописки — развернулись и ушли с порога, даже не взглянув на девочку с очень высокой температурой.
А сына Додо не взяли в школу. Первого сентября несостоявшийся первоклассник стоял у окна и плакал. Знакомая зав. районо призналась, что есть негласный, но категорический указ сверху: не брать детей беженцев в московские школы ни под каким предлогом. Пришлось отправить сына учиться на год в Киргизию. Сейчас пристроили в платную школу. Но мальчик жалуется: дети его обзывают черным, а иногда дразнят почему-то американцем.
Черный — чужой. Но если черный и свой — гражданин России, дагестанец, например, — он тоже чужой. Во всяком случае к нему такое же отношение, как к черному чужому.
Война в Чечне оставила без крова сотни тысяч людей. По данным Вахида Касимова, заместителя главы администрации Хасавюртовского района (Дагестан) и заместителя районного штаба помощи беженцам, сейчас в Хасавюртовском районе примерно 100 тысяч беженцев из Чечни, одно время их число доходило до 150 тысяч. Это при том, что население района — 107 тысяч человек. Правительство России не делает практически ничего для облегчения положения. Вся тяжесть легла на плечи местного населения и местных бюджетов.
Гуманитарную помощь оказывают в основном международные организации, но им постоянно пытаются препятствовать в этом.
Беженцы в России изгои. А на родине — погибли бы.
На родине — смерть, голод. В России — унижения, издевательства.
Кто-то резюмировал: «Остаться невыносимо — уехать невозможно».
Погромы лучше картошки?
От людей разной национальности слышала: «Таджики — очень терпимый, законопослушный, трудолюбивый, непьющий народ».
Олег Панфилов рассказывал, что Братской ГЭС были нужны инженер, электрик, повар. Поехали таджики. Через полгода звонят руководители ГЭС: пусть все таджики едут, таких трудяг мы еще не видели.
По всему СНГ живут сегодня таджики: в Белоруссии, на Украине, во Владивостоке. В Херсоне организовали два колхоза — и пытаются там даже хлопок выращивать.
«Они же потом этот дом, этот сад с собой в Таджикистан не заберут, — говорит Додо Авотгулло, все России останется. В Москве есть фонд беженцев. Туда можно направлять запросы. Нужно 500 человек в Сибири. Или — требуются рабочие руки в Воронеже. Таджики все умеют. И корабли строить, ‚и картошку сажать». .
Но мы не спешим давать возможность беженцам сажать в России картошку, доить коров, строить корабли и дома, возводить сады. Зато с пафосом непревзойденной правоты продолжаем их преследовать. —
А в это время…
В таджикский кишлак приехала из Чернобыля женщина с шестнадцатилетним сыном. Женщина заболела какой-то редкой болезнью, и врачи сказали, что спасти ее может только высокогорный воздух. В кишлаке чернобыльскую беженку приняли тепло. Построили ей дом, купили корову. Кто плов готовит — обязательно занесет, угостит. Женщина работает в местной больнице и благодарит Бога (какого, точно не знаю). ` Это происходит, подчеркну еще раз, сегодня, сейчас, в наши дни…
Впрочем, нормальные люди всегда поймут друг друга. Будь это в таджикском кишлаке, американской правозащитной организации или. московском доме. |
Четыре года работает ` В Москве Рэчел Денбер из Хьюман Райтс Вотч/ Хельсинки Для таджиков она, как Симонов. Человек их народа. .
Просто обычные люди|
Серафим Захарович, Полина Дмитриевна, Ольга Васильевна, Ирина Алексеевна, Галина Михайловна… Это те, у кого беженцы снимают квартиры, или соседи…
«По три-четыре месяца они могут ждать, пока мы заплатим за квартиру, если сидим без денег… Нянчат наших детей. Или какие-то матрасы принесут или печку: «Вы люди южные, вам без тепла никак…» А иногда просто нам на хлеб денег дают…»
Старики Полина Дмитриевна и Серафим Захарович к своим соседям-таджикам относились, как к родным. Когда по Москве шли облавы, Серафим Захарович обнимет, скажет, как бы прощения прося: «Не переживайте, это наши дураки…»
Когда умер Серафим Захарович, таджики со всей Москвы собрались его хоронить. И гроб несли, и поминки организовали. И плакали, будто умер брат.
Аресты — за склонность!
Одна кавказская женщина жаловалась: «Нас считают ленивыми, говорят, что мы воруем, что мы — паразиты на окраинах Москвы… Я горбатилась на эту страну 45 лет, а сейчас только из-за того, что я с Кавказа, со мной обращаются как с человеком второго сорта».
А официальный представитель ГУВД Москвы высказался однажды весьма недвусмысленно: «Причины того, что кавказцев останавливают на улице и требуют предъявить документы, очевидны —эта категория людей склонна к преступлениям в большей степени…»
Чечня
По данным Розы Джабраиловой, председателя Комитета беженцев, с декабря девяносто четвертого года по май девяносто пятого среди мирного населения в Чечне погибли 25 тысяч детей, 18 тысяч женщин, 17 тысяч мужчин.
Вдумайтесь хотя бы в одну из этих страшных цифр: в Чечне убиты двадцать пять тысяч детей!
Этих детей — тоже «за. склонность» ?!.
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
Мы, русские, ничего не сможем исправить, не меняясь сами. Не избавляясь от своей собственной, личной темноты и черноты.
Зоя ЕРОШОК
Хирург Гайдар недрогнувшей рукой…
Политическая жизнь России без Гайдара была бы менее эксцентричной. Буйных в нашей истории всегда хватало. Интеллигентных, порядочных – нет. Поэтому столь интересен Гейдар. Интересен тем, что именно он, на первый взгляд, мягкотелый и гуманный похлеще буйных вогнал российскую экономику в немыслимую круговерть. Чем интересен Гейдар сегодня? Вчера он шел на выборы уверенный в победе. Ныне идет обреченный на поражение. Ошибется ли он вновь? Или все – таки окажется прав?
— Начнем с того, Егор, что по природе вашего рождения вы оказались как бы в трех писательских потоках. От Бажова, вашего деда по матери, идет сказочное начало, романтико-героическое — от Гайдара, деда по отцу, и, я бы сказала, философски-ироническое — от братьев Стругацких, поскольку ваша жена Стругацкая…
— Последнее все-таки скорее не с момента рождения, а с момента, как я полюбил свою жену…
— — Но вы друзья с раннего детства…
— Да, хотя я узнал и полюбил. ‘писателей Стругацких раньше, чем жену, а она первое время даже скрывала, что имеет к ним отношение… Естественно, как-то это сказалось. Особенно Аркадий Гайдар. Смелый, несчастный, со сложной судьбой…
-Почему несчастный? |
— Ну, мальчишка в 14 лет оказался втянутым в страшный водоворот одной из величайших трагедий русской истории. В 13 — первый раз ранен. В 18 — демобилизован, израненный, контуженный, со страшными головными болями, с потерями сознания…
— Значит, его светлые книжки — это преодоление, результат преодоления? .
‚ — Его светлые книжки — по-моему, результат своеобразно отраженного мира. Он говорил, что ему детства, в общем, мало досталось. Настоящего. Наверное, поэтому стал писать книжки для детей.
‚ — А ваше детство. было счастливым? _
’ У меня было счастливое детство. У нас было, на мой взгляд, правильное распределение объема общения и родительского внимания, чтобы оно не стало обременительным. То есть с очень раннего возраста они научились уважать мою жизнь, мои интересы и избыточно в них не вмешиваться, сохраняя диалог. Мы очень рано стали друзьями.
-И вы себя с раннего возраста ощущали самостоятельным человеком?
-Да. Скажем, с раннего возраста стал вести ‘семейный бюджет. Где-то лет с 11 — 12 родители ‚ переложили на меня эту тяжелую ответственность, и дальше я стал распределять деньги в нашем семейном бюджете.
— Могли ли они подозревать, что. вы станете вести бюджет огромной страны. Совершать действия, опирающиеся на мысли, которые не в состоянии осуществить, и деятели, люди поступка. Как происходит, возможно ли это — соединение в одном двух противоположных типов? Как с вами это произошло? Вы ведь были книжным мальчиком?
— Да. Наверное, это разные типы, хотя они не разделены китайской стеной. Я думаю, что смешение происходит вот в такие переломные исторические минуты. Когда все идет по заведенной колее — тогда это два разных потока. И если бы наша страна не переживала тяжелейшего кризиса, катаклизма, слома старых институтов, я абсолютно убежден, что навсегда остался бы созерцателем, читал бы и писал свои книжки, заведовал бы лабораторией, может, кафедрой, был бы директором института. .
— Вы не карьерист? Для вас это было…
— …абсолютно исключено. Совсем неинтересно. Ни с какой стати. Только в эпохи переломов, революций происходит как бы огромный выброс интеллигенции в политику, в практическую деятельность. Когда старый опыт вдруг становится ненужным или неэффективным. Когда для практической деятельности неизмеримо важнее оказывается что-то, что было никак не важно для стабильного режима.
— То, что громко называется зов времени? .
— То, что громко называется ‚ зов переломного времени. |
— Вы ощутили это вдруг или были постепенные этапы?
”. — Первый шаг был в 87-м когда я, ведущий научный сотрудник Института экономики прогнозирования и научно-технического прогресса, по приглашению Отто Лациса, нового зам. главного редактора «Коммуниста», пришел туда работать. И второй момент — это 19 августа 91-го. Вот, по существу, и все, с чего началась моя вторая жизнь.
— А что вы почувствовали 19 августа?
— Я почувствовал огромную подступающую беду, риск. Ведь что было альтернативой 19 августа? Я был абсолютно убежден, что все разговоры по поводу просвещенного авторитаризма, пиночетовских реформ — ерунда, оторванная от отечественной почвы. Но я понимал и другое: что в случае их поражения, за которое я, естественно, был готов драться до конца, мы окажемся в той исторической точке, в которой Россия уже была один раз — 1 марта 1917 года, то есть в точке максимального риска. Мы снова окажемся в ситуации, когда все основные институты власти, которые держали эту империю, полностью утрачивают всякий авторитет, И получилось, что мы стоим перед угрозой либо радикальной контрреволюции, либо революции. И то и другое страшно по своим последствиям.
-Судя по всему, вы читали и исторические книжки, и философские…
— Я с детства читал Платона; в 13 — 14 полюбил китайцев. Древние очень интересовали меня. — Дальше пошло по естественному кругу: к Монтескье, «Духу законов», Канту, Гегелю, Марксу… ‘.
— Вас больше интересовало государство, общество?
-Всегда больше общество. — Не столько философия познания, сколько философия истории.
— Человек, читавший мальчиком Платона и Монтескье, несомненно, образуется таким образом, что его мышление и его язык адекватны. И вот, переходя в область практической деятельности, этот человек сталкивается с.другими людьми, которые ничего этого не знают, оттого не ‚ любят, оттого на дух не переносят, оттого в них возникает. агрессивное неприятие, прежде всего языка, на каком с ними разговаривают, а через. язык — человека и его идей. Как тут быть?
— Ну это ведь тоже процесс` обучения: говорить в обществе на том языке, который понимают. Нет великого искусства в том, чтобы говорить на языке, который людям непонятен. Конечно, я начинал говорить на неправильном языке. Жизнь заставляла учиться.
-— Какие чувства вы испытывали, когда вас не понимали?
— Я испытывал на самом деле только одно чувство — огромного неудобства от того, что я не могу объяснить. в общем-то простые — вещи. И сожаление. Злость, досада возникали тогда, когда видел, что человек не не понимает, а не хочет понять и на непонимании `других делает себе маленький политический гешефт.
— Вы человек спонтанных действий или все должны тщательно продумать, прежде чем поступить?
— Я человек, тщательно продумывающий, а потом действующий, как это свойственно любом интеллигенту….
— О нет; все устроены по-разному!
— Но все-таки созерцатели действуют так. Беда в том, что как только начинаешь заниматься практической работой, и именно в моменты переломов, выясняется, что у тебя нет времени для длинного миросозерцания, для подробного обсуждения с самим собой путей; часто на очень важные, принципиальные вопросы у тебя 3 минуты, 5, 7 минут: выслушать и принять решение. |
-Видимо, в такие спонтанные решения включается весь опыт предыдущей жизни?
‚ —Ну они не спонтанные, это просто как блиц в шахматах.
‚ — Но тот нравственный опыт, который был выработан еще мальчиком, тот вымечтанный идеал, который, очевидно, был… его можно как-то сформулировать?
— Он состоял из нескольких простых принципов. Будь храбрым. Как говорил Платон: храбрость — это одинаковая оценка ситуации вдали и вблизи от. опасности. Не делай другим того, что не хочешь, чтобы они делали с тобой. Не делай зла людям. И пытайся всегда искать решение, которое является приемлемым, а не навязывай свою волю силой. Вот такие элементарные, в общем, принципы.
— Вы чувствуете, что не отступали от них? —
— Я чувствую, что я от них не отступал. Я где-то ошибался, я не все делал правильно… В сложной ситуации не всегда точно оценишь действие и противодействие, последствия твоих шагов, какие-то ключевые точки. Но я не вижу тех поступков, за которые могу себя упрекнуть с нравственной точки зрения.
-—_ Я упомянула сказочное начало, но есть еще иронично-философское, оно тоже в вашем замесе?
` — Если уж говорить о родственниках, я. очень люблю братьев Стругацких и любил. Их всегда. их картина мира казалась мне очень интересной. Когда я уже поработал в правительстве, взял перечитал кое-что и подумал, насколько это, в общем, точно. Скажем, «Улитка на склоне»…
-Между прочим, когда я думаю обо всей подобной пророческой, провидческой литературе, я вижу, что просто человеческая природа малоизменяема. Меня поразило приведенное вами высказывание Платона, и, конечно, сразу пришла на ум ночь с З на 4 октября, когда вы вышли с призывом защитить демократию, и очень многие потом вас упрекали за это, а мне показалось, что это был такой исторический волосок, на котором мы все висели, и в этот момент, может быть, один крик, одна подвижка могли решить дело. Что вы ощущали в эту ночь?
— Я ощущал огромную тяжесть за Россию, за ее будущее, у меня было то же самое чувство, что все висит на волоске, и на основе того, что я узнал потом, это чувство только укреплялось: все действительно висело на волоске. У меня было страстное желание не отдать вот так, даром, страну бандитам и проходимцам. Когда я читал о революции, о гражданской войне, меня всегда поражала легкость, с которой отдали власть, в общем, небольшой кучке экстремистов. В Петербурге были сотни тысяч интеллигентов, офицеров, они потом в эмиграции рвали на себе волосы, а тогда у них было ощущение, что кто-то должен их защитить: ну как же, правительство, армия, генерал Корнилов, генерал Краснов сейчас придут и защитят. А не они сами. И у меня было страстное желание не повторить их ошибку. .
— Вы сейчас часто выступаете по проблемам фашизма, а вот, попросту говоря, что такое фашизм?
— Фон Хайек, которого я очень люблю, в свое время сказал: ошибка думать, что социализм и фашизм, фашизм и коммунизм — одно и то же; фашизм приходит после разочарования в коммунизме. Нигде разочарование в коммунизме не было столь сильным, как в нашей стране. И поэтому нигде угроза фашизма не является столь серьезной. |
— С точки зрения идеологии мы часто про это читаем, а вот как вовлекается человек? Как он становится полем, открытым. для такой агитации? Какой человек попадается на нее?
‚ `—Не дай вам Бог жить в эпоху перемен, как говорят китайцы. Перемены — это всегда тяжело, всегда больно, это всегда необходимость приспосабливаться. Это ситуация, когда кто-то проигрывает, когда много людей, которым тяжко. И самое простое — это вот поиграть на чувствах этих, разбередить рану, поковырять в ней, сказать: да, тебе больно, и тебе больно не потому, что ты, скажем, плохо. работаешь или много пьешь, или по каким-то другим причинам, или потому, что это неизбежно. Нет, тебе плохо, потому что это происки, международный заговор- американцы, евреи, цыгане, грузины или кто-то еще. Ты-то прекрасный, и вот только сейчас мы с ними справимся, задавим их, задушим и заживем здорово — это же так понятно и просто для человека, которому тяжело. Поэтому во всех переходных состояниях база для такой агитации существует. И она очень серьезна. Только устоявшееся общество, только Россия, стабильно развивающаяся, скажем, последующие десять лет, станет страной, мало подверженной фашистской агитации:
— Но вот Иванов идет за фашистской агитацией, а Петров — не идет. Какая разница, на ваш взгляд, между ними? Я не беру социальную разницу, что один богат, а другой беден.
— Социальный срез, он все равно неизбежен. Ну и есть люди, которые по своему: психотипу больше подвержены подобного рода агитации. Люди с внутренней агрессией, соответственно, часто с комплексом неполноценности, соответственно, склонные реагировать на призывы к насилию. .
— Мне кажется, дело еще в уровне культуры. Я имею в виду даже не обязательно тех людей, что читали Платона и Монтескье. Есть и другое содержание этого понятия. Знаете, можно встретить сторожа там или какую-нибудь бабушку с поразительным внутренним миром, с поразительной ориентацией… Тут есть еще какая-то разница. : .`
— Конечно, есть… Высокий уровень культуры в массовых масштабах, не для каждого индивидуального человека, а в массе, —хорошая защита против фашизма. Вы смотрите, в Англии практически нет антисемитизма. Почему? Да потому что у англичан нет чувства национальной ущемленности, что они чем-то хуже. Я никак не могу понять агрессивного национализма в России, не понимаю, почему он должен быть у нас, в великой стране, с великой историей, с великой. культурой? Почему у нас есть люди, которые чувствуют себя людьми как бы второго сорта и вымещают это, вытесняют в радикальный национализм? Эта неуверенность в себе — всегда в огромной степени база для националистской идеологии. —
— Как вы определяете время, в каком мы живем?
— Мы живем в нестационарном мире и в нестационарном обществе, которое еще не стало на устойчивые, стабильные рельсы. Россия перед выбором своей исторической судьбы. У этой развилки два пути. Один спокойный, стабильный, мне кажется, вполне вероятный, — это путь постепенного формирования гражданского общества, стабильной демократии, твердой гарантии частной собственности, ну конечно, со всеми своими проблемами. Он не благостный, но все равно это путь в первый мир. Но есть, конечно, путь и в третий мир, и он в высшей степени пока не заказан для России.
— То есть может быть так, что демократизация — только исторический эпизод? И тогда Россия вернется в свою колею? Третьего Рима не будет, может, и третьего мира тоже?
— Хотелось бы надеяться. Но есть силы, которые страстно хотят послать нас туда. Как раз слова о державности, государственности, весь этот барабанный бой, все это произносится и производится с целью завести нас на эту дорогу.
— У Ленина есть книжка «Государство и революция». Вы написали книжку «Государство и эволюция». Вы специально взяли это название? Вы в какой-то мере сопоставляете себя с Лениным?
-Я себя не сопоставляю с Лениным. У нас разные исторические задачи. Ленин дал огромный импульс для поворота России на тупиковый путь развития. С огромным трудом, после того как все развалилось, —не мы развалили, развалилось само, — а мы пытаемся бульдозером, домкратом повернуть на нормальный путь…
— Стало быть, не сопоставление, а противопоставление. Это гайдаровское .романтическое начало в вас таким образом проявляется?.._
‚ — Честно говоря, я никогда не отношусь к тому, что делаю, мелодраматически.
— Ваше имя, конечно, связано. теперь с историей России. Хотя многим оно ненавистно, его проклинают. Остаются ли люди для вас значимым фактором? Вы всегда о них. помните? Существует это для вас как какая-то боль постоянная?
— Да, существует. Именно потому, что существует, мы не можем позволить себе, чтобы рука дрожала. Если ты хочешь сделать самое страшное зло — ты в России хирург с дрожащей рукой: посмотри, что из этого получится. Очень часто речь идет не о том, что кто-то не хочет принести несчастье или неприятности людям, — они уже принесены. Не хочет взять на себя ответственность. Мы могли сделать две вещи. Закрыть глаза руками и сказать: пусть кто угодно, пусть те, кто это сделал, возьмут на себя ответственность. А они говорили бы: а мы не будем. И так мы бы и смотрели, как разваливается страна. Или все-таки открыть сейф и показать, что там пусто, при том неизбежно понимая, что тот же вор, который все разграбил, будет показывать на нас пальцем.
— Что можно посоветовать человеку сегодня или, может быть, всегда? Такая коротенькая заповедь, которую вы могли бы произнести, сказать сыну или просто милому вам человеку… |
— Трусость самый страшный порок…
— Повторите, как звучит у Платона? |
— Смелость — это одинаковая оценка ситуации вдали и вблизи от опасности.
Ольга КУЧКИНА
Дело о выеденных тарелках принял к рассмотрению Таганский народный суд
Год назад случилось страшное: из буфета Государственной Думы начала непостижимым образом исчезать посуда. И не какие-нибудь простецкие алюминиевые вилки или граненые стаканы, не имеющие весомых связей и влиятельных родственников за пределами посудного мира. Нет, ноги приделали симпатичным тарелочкам, кои являются, как всем известно, младшими сестрами знаменитых НЛО.
Недоумение буфетчиц разделяла вся Европа. По Думе ползли зловещие слухи о скоропостижной аннигиляции, полтергейсте и происках вездесущего ЦРУ. Назревавший скандал грозил приобрести межпланетный характер.
Положение, однако, спас неистовый борец со всеми политическими режимами, депутат-одиночка А.Невзоров (в настоящее время внесен в реестры иностранных агентов, а также террористов и экстремистов). Сей юноша со взором горящим своим зорким глазом-алмазом опытного репортера, специализирующегося преимущественно на всяческих криминальных ужасах, сумел-таки, стоя в госдумовской очереди за перекусом, вычислить таинственного Барабашку.
Им оказался, конечно, не кто иной, как рясоносный Г.Якунин. Именно он, «пряча в складках сутаны, утаскивал» вышеназванную хозяйственно-пищевую утварь.
Разумеется, потрясенный очевидец содеянного немедленно поделился своим открытием с первыми попавшимися под руку средствами массовой информации. Еще бы! Новость, и вправду, ошеломляющая. Почище подробно освещенного им санкт-петербургского каннибализма и отрезанных материнских голов будет. Но, с другой стороны, не сверхъестественное же, согласитесь, событие.
Тайна, стало быть, разгадана, любимый город может спать спокойно. Да и сам уличенный лидер «ДемРоссии» кротко, по-христиански, снес щекотливо-неприятное разоблачение, не промолвив ни единого звука. На время все утихло… Но лишь на время!
Прошел год. Наступила предвыборная страда. И вот снова всплыло проклятое дело.
Якунин вдруг решил вспомнить старую обиду, счел себя потерпевшей стороной и учинил иск Невзорову о защите своей чести и достоинства. Во-первых, говорит он, пресловутые тарелки имели явно одноразовый вид и стоили тогда всего 20 рублей штука, так что об чем, граждане, речь. Во-вторых, он отнюдь не прятал их в складках сутаны, а открыто клал в карман вышеназванного одеяния (почувствуйте разницу!) — Невзорову, стало быть, нужно провериться у окулиста. И, в-третьих, самое главное: словечко «утаскивал» имеет какой-то смутный, затемненно-расплывчатый смысл. Уж не в воровстве ли, упаси Господи, пытался обвинить его резвый репортер?
Действительно, по Далю,
«УТАСКИВАТЬ, УТАЩИТЬ что-либо — значит уволакивать, уносить таском, унести воровски, украсть». Словом, как хочешь, так и понимай: то ли не «уносил таском», то ли не просто уносил, а воровски, — дело темное. Таганский суд принял иск к рассмотрению. На первое слушание г-н Невзоров не явился, зато «потерпевшая сторона» вовсю красовалась перед телекамерами и с удовольствием демонстрировала толпе любопытных журналистов технику умыкания буфетного инвентаря.
Судьи же пока пребывают в затруднении. Закон здесь чувствует себя слоном в посудной лавке. Ведь, с одной стороны, сам факт ТАСКИ никем не отрицается, а с другой — как доказать, что Невзоров под ТАСКОЙ имел в виду именно кражу. Грядет лингвистическая экспертиза. Лучшие филологические умы будут брошены на разрешение этого загадочного выверта нашего великого и могучего русского языка.
Граждане! Всегда имейте при себе толстые толковые словари! Везде и всюду носите их с собой — хоть таском, хоть волоком, ХОТЬ ПОД МЫШКОЙ — И заглядывайте в них каждый раз, прежде чем вздумаете сказать что-либо. Иначе судиться вам потом — не пересудиться.
…В столице каждый божий день гремят взрывы, Москва-река и канализационные люки полны расчлененных трупов, а в Таганском суде слушается дело о выеденной тарелке. Поневоле поверишь, что и впрямь мы рождены, чтоб Кафку сделать былью.
Ольга МИГАЧЕВА
Новый имидж Ельцина
Можно сказать, что запланированный в Кремле поворот от демократического «разгула» к идеям госпатриотизма и державного единения, главными носителями которого являются президент, правительство и стоящие за ними политические партии и движения, состоялся.
Согласно требованиям момента, теперь в моду вместо демократов должны войти патриоты-государственники. Однако, чем дольше и дальше ведется кремлевская «игра», тем труднее становится подбирать «свежих» игроков. Сокращаются возможности кадровых маневров, растет интерес к «старым» (опальным) соратникам.
Вот уже заговорили, что Ельцин конфиденциально встречался со Скоковым (хотя он это и отрицает), избирательный блок которого все более набирает силу и, считаясь правоцентристским, пока не продемонстрировал экстремистски-нелояльных президенту настроений. Кое-кто в кремлевских кулуарах полагает, что блок Скокова мог бы составить альтернативу черномырдинскому НДР, а с учетом провала идеи левоцентристского блока Рыбкина президент должен, с одной стороны, иметь «надежный запасной вариант», а с другой — «нельзя ставить только на одну карту».
Если поставить только на Черномырдина, то в случае его победы еще труднее будет держать под контролем набравшего политический опыт и вес премьера. Лучше «обласкать старого соратника», чтобы и Черномырдин знал, что он не один, на кого может опереться президент. В любом случае предполагается, что генеральная чистка президентских «конюшен» неизбежна.
Известно, что еще весной этого года в ближайшем окружении Ельцина прорабатывали варианты улучшения имиджа президента и повышения его рейтинга. В частности, предполагалось использовать «безотказное» оружие: ужесточить борьбу против коррупции и прочих злоупотреблений высших госчиновников, чтобы в канун и в ходе парламентской избирательной кампании принести «в жертву» ряд должностных лиц вплоть до министров, а может, и выше.
Похоже, час «Х» пробил. Излишняя активность премьера и рост его рейтинга ускорили действия ближайшего президентского окружения. Не приходится сомневаться, что информации о финансовой и предпринимательской нечистоплотности «БалкарТрейдинга», все время как-бы остававшейся без внимания правоохранительных органов, только после ` того как во главе ФСБ был поставлен «свой человек» (Барсуков) и обновлено руководство МВД, дан ход сверху. В данном случае роль «стрелочника» отведена ‚ теперь уже бывшему и.о. Генпрокурора Ильюшенко.
Однако основной мишенью скорее всего может стать Черномырдин и его «газпромовская» команда, а попутно можно «пожертвовать» рядом лиц рангом пониже. Не вызывает сомнения, что накануне президентских выборов Ельцину придется сменить ставших непопулярными членов своей команды. Так, например, Филатов в свое время занял должность руководителя президентской администрации, чтобы обеспечить президенту поддержку демократических сил. В настоящее время президент вряд ли будет опираться на разрозненные и малочисленные демблоки и демдвижения. Слишком много ляпов допускает Грачев, да и в армии не прибавил себе популярности. На Чубайса можно свалить провал приватизации — эта российская «панама» вряд ли будет иметь аналоги в истории. Завис. на «волоске» боснийского кризиса и не сумевший дать ’ должного отпора «восточной экспансии» НАТО мининдел Козырев, хотя с ходу не найти более послушного и покладистого карьерного (профессионального) дипломата без собственных политических амбиций.
В целом, не гадая по персоналиям, «генеральная уборка» в «ближнем» и «дальнем» окружении президента будет иметь двоякую цель: во-первых, повысить имидж президента как «истинного державника и патриота», и, во-вторых, обновить кремлевскую и околокремлевскую команду, избавившись от превратившихся в политический балласт «соратников». Кто придет? Поживем — увидим. Российская провинция велика, а можно и кое-кого из «старых» вернуть из опалы.
Александр ЧУРСИН
«Ножки Буша» затоптали смоленских кур
В начале лета разгорелась дискуссия о том, как скажутся введенные 1 июля повышенные пошлины на импортное продовольствие, во-первых, на ценах, во-вторых, на усердии российского крестьянина. Прогнозы, как водится, были взаимоисключающие.
Но вот уж кончилось лето, а цены на основные продукты не растут. Напротив, в Смоленске некоторые товары даже подешевели. В магазинах появилось масло по 10 — 12 тыс. рублей, твердые сыры по 15 тысяч. Рынок реагирует на летнее большое молоко еще гибче — сам покупал отличный сыр со слезой по 10 тыс. Говядина у частника держится тоже на «десятке», а свинина на — 15 тыс. за килограмм.
Однако выстраивать на основе этих фактов радужные прогнозы преждевременно. С начала радикальных экономических реформ село держалось за счет внутренних резервов, накопленных в годы застоя, а также на кратковременном допинге — игре закупочных цен на сельхозпродукцию. Но аграрный комплекс начинается не на поле или ферме, как представляют себе некоторые политики. Цепочку надо отслеживать с шахты, нефтепромысла и рудника, где добывается сырье для будущих машин, удобрения, горючего.
К сожалению, этим никто не занимался — ни правительство, ни парламент. И все было отдано во власть дикого рынка. Поэтому-то село и стало основным донором, дотирующим другие секторы экономики через «ножницы цен». К такому выводу пришла группа ученых Института народнохозяйственного прогнозирования РАН.
Диагноз ученых ИНП РАН весьма красноречив: состояние села критическое, если не сказать — катастрофическое. Ни в каком другом секторе экономики нет столь огромного разрыва между потребностями в ресурсах для поддержания воспроизводства и возможностью их мобилизации за счет собственной деятельности. Если терминологию ученых перевести на язык общедоступных фактов, то увидим такую картину. Еще 1993 год АПК области завершил с солидной прибылью. А в прошлом году подсчитали — прослезились: 51 млрд убытка. Лишь 63 хозяйства из 452 закончили сезон с доходами. Достигнута ли нижняя точка падения? Остались ли внутренние резервы? Такие возможности, по словам Владимира Ковалева, первого замначальника облсельхозуправления, полностью исчерпаны, убытков в этом году будет еще больше.
Но как в таком случае быть с недавним заявлением вице-премьера Александра Заверюхи, будто крестьяне нормально отсеялись и вообще аграрный комплекс, мол, начинает становиться на ноги?
— Отсеялись не нормально, а формально, — парировал г-н Ковалев, — побросали семена в пустую землю. А без удобрений, к примеру, овес и ячмень погибли.. Самое тревожное — состояние земли, она давно не получает нормальной подкормки. В прошлом году, по словам начальника облсельхозуправления Николая Чмарова, из оборота выпало 80 тыс. га. «Мы поставили задачу, — говорит он, —хотя бы законсервировать землю на 5 —7 лет. Чтобы она не зарастала, засеваем специальным составом трав».
Дорогая моя свинья
Сильный удар нанесен по свино- и птицеводческим комплексам, некогда кормившим страну. Г-н Ковалев продемонстрировал это на простеньком расчете. Чтобы свинья прибавила килограмм, нужно 8 кормовых единиц. Обойдется это в 3,5 тыс. руб., а закупочная цена 3,6 тыс. Но ведь надо еще платить за электроэнергию, ГСМ, сделать другие многочисленны расходы. Итого: себестоимость свинины подпирает под 5 тыс. рублей. Что остается крестьянину? На каждом килограмме — 1,4тыс. убытков. Еще трагичнее положение в птицеводческой отрасли. По мнению г-на Ковалева, она пала под натиском «ножек Буша». В Россию их начали поставлять по демпинговым ценам: 50 центов за килограмм. Правительства стран-импортеров дотировали своим производителям разницу, а наши посредники продавали окорочка за 1 доллар. И 64 бройлерные фабрики России вскоре влетели в трубу. «По мере того как исчезали отечественные конкуренты, — говорит г-н Ковалев, — цена окорочков, к примеру, на востоке, поднялась до. 3 — 4 долларов. Скоро импортеры додавят центральную часть страны, цены подскочат и здесь».
Владимир. Ковалев подчеркнул, что вдобавок продукты к нам идут далеко не лучшего качества. Как правило, они уже отлежали свой срок в госрезервах. По данным Россанэпиднадзора, которые стыкуются с информацией Ветсанэкспертизы Минсельхоза, импортные мясные и молочные продукты содержат в 10 раз больше тяжелых металлов по сравнению с российскими стандартами. Вот почему, считают аграрники, в числе прочих мер нужно защищать потребителя и, конечно, крестьянина с помощью повышенных пошлин на импортное продовольствие. Но как же быть с прогнозами существенного роста цен?
На цены давили и будут давить увеличивающиеся производственные издержки крестьян. Разница себестоимости продукции в сильных и слабых хозяйствах достигает трехкратной величины. Это следствие наших лихих реформ, разваливших
прежние колхозы-совхозы, но не изменивших к лучшему ни психологию, ни социальную мотивацию крестьян. Так, исследования Аграрного института показали, что в одном из районов северо-запада страны свыше 90 процентов сельского населения страдают алкоголизмом, несколько менее половины не имеют навыков работы с животными, только 16 процентов умеют работать на тракторах и другой сельхозтехнике. Это характерно и для многих других территорий России.
Лужкову не нужны дешевые продукты?
«Москва, — говорит Владимир Ковалев, — завалена, к примеру, импортным сыром «Эдем» по 32 тысячи рублей, который гораздо хуже смоленского «Голландского» по 14 тыс. за килограмм. Однако нашему предпочитают импортный».
— Когда провалилась недавняя московская продовольственная ярмарка, — продолжает г-н Ковалев, — возмущение регионов было всеобщим. И 11 июля Минсельхоз был вынужден собрать у. себя представителей 22 областей центра России, фирм и федеральной продовольственной — корпорации. Надеялись договориться окончательно. Москве, к примеру, вместо 90 тыс. тонн сливочного масла, потребного до конца года, аграрники предложили 500 тыс. тонн, такая же ситуация сложилась с твердыми сырами, сухим молоком. Назвали и цены. Смоленские продукты оказались самыми дешевыми. Со мной в Москву приехали и руководители предприятий с печатями, готовые на месте заключить ‘договоры; Но москвичи и тут увильнули, мол; подумаем и через несколько дней сами приедем в регионы. До сих пор едут. К чему бы это? Возглавляющий областную продовольственную корпорацию, вдоль и поперек исходивший московские коридоры власти, г-н Ковалев убежден, что разгадка стара как мир. Деньги, выделенные московскому правительству. для продовольственных закупок через федеральную продкорпорацию попадают коммерческим фирмам, которые расплодились даже в Минобороны и МВД. А им гораздо выгоднее иметь дело с иностранными поставщиками. Зато посредники, монопольно блокируя столицу, наваривают свои 40 процентов к отпускной цене. Естественно, урожай снимают и благосклонные к ним чиновники. Кстати, порой под видом импортного в столицу нередко идет товар, закупленный в Смоленске, но перефасованный в Бресте. Лишь бы с импортной наклейкой…
Игорь ОГНЕВ (Наш корр.). Смоленск
«Уймись, страна! Устройся, быт.»70 лет Науму Коржавину
В девятнадцать лет он написал:
Можем строчки нанизывать
Посложнее, попроще,
Но никто нас не вызовет
На Сенатскую площадь…
Мы не будем увенчаны…
И в кибитках, снегами, `.
Настоящие женщины
Не поедут за нами.
Шел сорок четвертый год, и стихотворение называлось «Зависть».
Вдумайтесь: в годы сталинщины девятнадцатилетний студент Литинститута завидует открытому бунту тех, кто веком раньше вышел на Сенатскую` площадь. Читающие эти строки воспринимали их как прямой призыв к восстанию.
Как-то я спросила его по поводу: «Зависти»: «Через три года, в сорок седьмом, Вам уже — не было нужды завидовать декабристам? Все сбылось — арест, ссылка, снега, Сибирь?» Он вначале — задумчиво: «Да». А потом, засмеявшись: «Однако нельзя сказать, чтобы я этому сильно обрадовался». И — уточнил: «Меня, увы, просто посадили. Я никого не свергал И посадили как раз в тот момент, когда я был сталинистом»,
Да, он был сталинистом. В то самое время, когда, опять же девятнадцатилетним, писал:
Гуляли, целовались, жили-были…
А между тем, гнусавя и рыча,
Шли в ночь закрытые
автомобили
И дворников будили по ночам.
Он был сталинистом, когда читал эти и такие же, как эти, свои стихи открыто, не таясь, в огромных аудиториях.
Правда, он очень недолго был сталинистом. Три года. Аккурат с сорок четвертого по сорок седьмой. С момента зависти до момента ареста. Но о последнем — чуть позже.
Так почему он был сталинистом, и именно в эти годы — с сорок четвертого по сорок седьмой?
Приходили ребята с фронта и говорили: Сталин выиграл войну. Это ж не какие-то подлецы были. Герои! Они любили Сталина. Все любили Сталина. Как это ` советский человек мог не любить товарища Сталина? Правда, получалось, что не было, не было этой любви — и вдруг все его давно любят. Но! Все любят, а он — нет?!. И он старался любить. Чтобы объяснить и оправдать. Ведь только любя — как иначе? — можно объяснять и оправдывать в человеке его жестокости. Другое дело, что у него не получалось любить товарища Сталина. Потому что не было, наверное, на земле человека, менее располагающего к любви
Но Коржавин очень старался. И стихи о Сталине ому самому казались почти что любовными. С чем никак не могли потом согласиться следователи на допросах,
Арестовывали в студенческом общежитии ночью. Ребята в комнате сжапись, боялись попрощаться. Только Володя Солоухин подошел, обнял: «Эмка!..»
Восемь месяцев он провел на Лубянке. Три года в сибирской ссылке.
Когда Наума Коржавина спрашивают, по какой статье он сел, — отвечает: «Меня по Салтыкову-Щедрину».
Есть у Салтыкова-Щедрина рассуждение: «Восхищение начальством — образ мыслей, в самой сущности которого допускается возможность не восхищения оным. Воспретить. Обыватель должен трепетать».
Само желание оправдать Сталина казалось преступным. Доказывающий, что Сталин прав, ` —кому это доказывает? Кто-то (а может, сам автор?), значит, сомневается в сталинской правоте?
Испытывал ли он страх, когда читал стихи, которые все воспринимали как антисталинские? Понимал ли, что за горячее сочувствие аудитории придется однажды заплатить сполна?
«Теоретически сознавал опасность. Но меня несло».
Если он писал стихи — хотелось их читать. Это естественно, нормально.
Боялся другого. Что ему аплодируют за смелость. А он хотел быть поэтом. Не просто смельчаком.
Его самое счастливое время — когда умер Сталин.
Он шутил: Россия становится нормальной плохой страной. В хорошие страны не верил. И потому само по себе казалось благом — быть нормально плохой страной. (Тут главное слово: нормально. Все плохое можно пережить, если оно нормально плохое.)
Он тогда думал о жизни, о ее краткости, о том, сколько она должна вместить, о счастье и несчастье. Только — о жизни! И никаких стихов-протестов.
Не хотелось грома. Мечталось о покое, воле,-любви. И до слез было жалко женщин.
В шестидесятом году он написал «Вариации из Некрасова»:
…Столетье промчалось. И снова,
Как в тот незапамятный год —
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет.
Ей жить бы хотелось иначе,
Носить драгоценный наряд…
Но кони — все скачут и скачут,
А избы горят и горят.
(Это стало классикой. И, боюсь, в нашей стране — на века злободневной. )
А потом начался откат.
Мой ритм заглох.
Живу, как перед казнью. — .
Бессмысленно гляжу на белый
свет,
Про все забыв… И строчка
в строчке вязнет.
Не светятся слова — в них связи
нет.
В семьдесят втором он эмигрировал.
В последние годы приезжает в Москву часто. Живет по два
— три месяца.
Печататься на родине стал в тридцать шесть лет. Первая книжка — в тридцать восемь. Вторая — в шестьдесят семь.
Но его стихи переписывались от руки задолго до появления самиздата.
Мы познакомились зимой девяносто первого. В своей первой — пятистрочной — заметке я привела, помню, единственное его суждение: «Плюрализм в одной голове — это уже шизофрения». А на другой день услышала, как диктор в телевизоре с необычайной важностью сообщил: «Как правильно сказал поэт Наум Коржавин: «Плюрализм в одной голове…».
Такое было время. Каждый последующий день исключал предыдущий. Мы гордо, радостно и счастливо освобождались от одних «забубонов», незаметно и безотчетно попадая в плен к другим. На смену марксизму-ленинизму пришел плюрализм. И стал допингом.
Но Коржавин сказал: «Плюрализм в одной голове…» — и многие вдруг как бы очнулись, засмеялись облегченно.
А от «забубонов» Наум Коржавин сам избавлялся всю жизнь.
Как-то он сказал о себе: «Я писал стихи. Я пришел от догматического мышления к миру обычных человеческих ценностей и очень этим дорожу».
К перестройке отнесся с тревогой. И в Америке тревожился, и приезжал сюда — тревожился. Потому что чувствовал: многие не представляют ситуации. Были счастливы! А на самом деле —над пропастью. Беда, на его взгляд, не в Горбачеве или Ельцине, не в их ошибках. А — в объективной обстановке. Люди привыкли жить неестественной жизнью. Притерпелись, приворовались, хотя в то же время и были недовольны. Ситуация зашла слишком далеко. Ее можно было исправить, убежден Коржавин, после войны. Легко — никогда. Но после войны — еще можно было. Сталин, конечно, и не пытался. Можно было (хотя уже труднее) после смерти Сталина. Но застой остановил движение к спасению. В застой, по мнению Коржавина, у власти были люди, воспитанные Сталиным. Самые бессмысленные люди, которых только можно представить. Воспитанные на бессмыслице. Это бессмыслица, которая лежала в основе порядка.
В свой последний приезд в Москву в мае этого года он сказал мне: «Ситуация сейчас очень тяжелая. Не говоря уж об этой войне. Несчастной войне в Чечне. Я никогда не был сторонником распада России. Всегда относился к этому крайне болезненно. И распад Советского Союза меня вовсе не обрадовал. Ничего положительного я в этом не увидел и теперь не вижу. Но такая война, как в Чечне… Которая началась непонятно зачем, почему. Тут есть высокие низменные тайны».
И хотя он всегда думал, что ‘для восстановления нормального хода вещей в России нужна большая ломка, и тот же рынок вначале у многих людей ухудшит жизнь, а потом выведет к «наименее плохо», но пережито уж чересчур много.
Пережили (то есть свыклись), что есть люди, которых не жалко. Люди-издержки. Люди замазки. Именем народа научились убивать народ. Вместе с грамотностью обучались людоедству.
История России богата высокими низменными тайнами. И пролитой кровью, «главной» и «не главной».
У нас по определению: всегда — завтра, всегда — вместе и всегда — в один сверкающий звездный час. А сегодня можно делать что угодно. И судить — только других, не себя.
А Коржавин судит себя. За все — себя.
Прости меня. Прости, Россия,
За все, что сделали с тобой.
У Коржавина нет рецептов спасения
Но как спастись, ели вновь — ложь во спасение? И вновь ради идеи, идеи России?
Не мстить зову — довольно
мстили
Уймись, страна! Устройся, быт
Мы все друг другу заплатили
За все давно, —
И счет закрыт.
Науму Коржавину семьдесят лет.
Я не знаю, как страна отметит эту дату. Пышных торжеств наверняка не будет. И с собой в одном доме президент его не поселит, хотя нет у Коржавина в Москве своего жилья. И иномарку не подарят. И ордена не дадут. Впрочем, я что-то не о том. Он же не придворный сатирик… И в партиях и предвыборных блоках не состоит. И никому не служит. Точь-в-точь, как другой поэт, о котором сам написал пятьдесят один год назад, утверждая, что высшая верность поэта — верность себе самому.
Была эпоха денег,
Был девятнадцатый век.
И жил в Германии Гейне,
Невыдержанный человек…
_ Невыдержанному человеку Науму Коржавину семьдесят. И ‘это — событие. Даже в эпоху ‚денег.
Зоя ЕРОШОК
—