14 (26) декабря минувшего года исполнилось 200 лет со дня восстания декабристов. На протяжении многих лет события декабря 1825 года, а также само движение за ограничение самодержавия и отмену крепостного права продолжают вызывать жаркие дебаты. Одни рассматривают декабристов как прогрессивных патриотов, стремившихся к улучшению жизни в России, в то время как другие считают их далекими от народа мятежниками, недооценившими силу самодержавия. Главный редактор SPJ Александр Гнездилов пытается разобраться в оценках и искажениях, которые мешают нам сегодняшним лучше понять мотивацию декабристов.

Кто служил в полках, тот знает, что русский солдат судит о всяком приказании, которое даёт ему начальник. Он повинуется беспрекословно всему тому, что воинский устав от него требует, но когда требование выходит из предела военных узаконений, то сейчас встречается сопротивление. Обольстить русского солдата нельзя никакими обещаниями, он подобно народу не имеет никакой веры в правительство, а терять ему нечего.

(Из «Записок» князя Сергея Трубецкого)

Любопытно, что оценки человека, включенного в список иноагентов, и человека, этот перечень составляющего, оказываются почти неразличимы. Так, один, говоря о мотивации декабристов, вспоминает «веяния с Запада» и «тренд на революционные настроения», а второй замечает, что они «вдохновлялись деяниями европейских революционеров», например, испанских. И кому здесь какая конкретно цитата принадлежит — предоставляю судить вашему воображению.

Как тут не вспомнить известную оценку декабристов Лениным из статьи «Памяти Герцена» (1912): «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа». А далее Шелин (включенный в реестр иноагентов) заявляет, что итогом этого «мятежа» была полная «моральная капитуляция» декабристов, которые сразу же стали «лоялистами, если не охранителями» и впоследствии якобы не пытались играть даже «микроскопической роли» в общественных течениях эпохи Великих реформ. Ну, что же, как писал поэт:

Мятеж не может кончиться удачей,
В противном случае его зовут иначе.

Однако, чтобы по достоинству оценить справедливость (или несправедливость) этих категорических суждений и осуждений, исходящих равно и от путинцев, и от антипутинцев, нам необходимо обратиться непосредственно к политическому видению этих «мятежников» и «бунтовщиков», к их политическим планам и тем намерениям, с которыми они и выходили на площадь в тот назначенный час декабрьского утра 1825 года.

И здесь мы сразу же встречаемся с проблемой. Просвещённой общественности худо-бедно известны два политических проекта, разработанных в тайных обществах — это «Русская правда» Павла Пестеля и Конституция Никиты Муравьева. Причём проблема заключается не в том, чтобы из этих двух очень разных проектов выбрать один, которым бы руководствовались вожаки выступления 14 декабря. А в том, что ни один из этих проектов таким руководящим документом для собравшихся на Сенатской площади не являлся.

Начнём с «Русской правды» Пестеля. Тут всё довольно просто: её автор был лидером Южного общества, а на Сенатскую площадь выходило Северное. Безусловно, между двумя обществами существовала тесная связь. Пестель, как и будущие лидеры Северного общества, такие, как Сергей Трубецкой или Никита Муравьёв, входил в предшествующие обществам организации, такие, как Союз Спасения и Союз Благоденствия. Однако уже тогда между ним и немалой частью участников этих организацией существовали известные разногласия.

Портрет Сергея Трубецкого

Сергей Трубецкой отмечал в своих записках, что при первом же общем собрании Союза Спасения, созданного в феврале 1816 года, Пестель вызвал «некоторую недоверчивость к себе», заявив в своей речи, что революционная «Франция блаженствовала под управлением комитета общественной безопасности». Эти симпатии Пестеля ко временам якобинского террора и подозрения со стороны соратников по тайным обществам, что сам он видит себя не то Робеспьером, не то Бонапартом, омрачали его взаимодействие с более умеренным крылом тайных обществ и во времена Союза Благоденствия и позже. В 1824 году он призывал Северное и Южное общество объединиться под единым командованием, но это его предложение встретило холодный приём северян. Историки спорят, какую роль в этом отторжении от Пестеля играл его радикализм (например, мысль о необходимости физического уничтожения всей императорской фамилии), а какую политическая конкуренция между ним и другими лидерами тайных обществ — но, так или иначе, не «Русская правда» была политическим документом вышедших на Сенатскую площадь.

Одним из лидеров Северного общества (как и предшествовавших ему организаций) и автором проекта Конституции России был Никита Муравьёв, однако в конце 1825 года он отсутствовал в Санкт-Петербурге и не принимал участия в подготовке как самого выступления 14 декабря, так и политических документов для него.

Может возникнуть впечатление, что таких документов не существовало вовсе, декабристы начали действовать без ясной программы и прав Грибоедов с его язвительным «Сто человек прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России». Однако это не так. Существует программный документ, обнаруженный в бумагах князя Сергея Трубецкого, создателя и многолетнего участника тайных обществ, незадолго до выхода декабристов на Сенатскую площадь избранного руководителем выступления.

---

Манифест к русскому народу

В Манифесте Сената объявляется:

1. Уничтожение бывшего правления.
2. Учреждение временного, до установления постоянного выборными.
3. Свободное тиснение, и потому уничтожение цензуры.
4. Свободное отправление богослужения всем верам.
5. Уничтожение права собственности, распространяющейся на людей.
6. Равенство всех сословий перед законом, и потому уничтожение военных судов и всякого рода судных комиссий, из коих все дела судные поступают в ведомства ближайших судов гражданских.
7. Объявление права всякому гражданину заниматься чем он хочет, и потому дворянин, купец, мещанин, крестьянин все равно имеют право вступать в воинскую и гражданскую службу и в духовное звание, торговать оптом и в розницу, платя установленные повинности для торгов. Приобретать всякого рода собственность, как то: земли, дома в деревнях и городах; заключать всякого рода условия между собою, тягаться друг с другом пред судом.
8. Сложение подушных податей и недоимок по оным.
9. Уничтожение монополий, как то: на соль, на продажу горячего вина и проч. и потому учреждение свободного винокурения и добывания соли, с уплатой за промышленность с количества добывания соли и водки.
10. Уничтожение рекрутства и военных поселений.
11. Убавление срока службы военной для нижних чинов, и определение онаго последует по уравнении воинской повинности между всеми сословиями.
12. Отставка всех без изъятия нижних чинов, прослуживших 15 лет.
13. Учреждение волостных, уездных, губернских и областных правлений, и порядка выборов членов сих правлений, кои должны заменить всех чиновников, доселе от гражданского правительства назначенных.
14. Гласность судов.
15. Введение присяжных в суды уголовные и гражданские.Учреждает правление из 2-х или 3-х лиц, которому подчиняет все части высшего управления, то есть все министерства. Совет, Комитет министров, армии, флот. Словом, всю верховную, исполнительную власть, но отнюдь не законодательную, и не судную. Для сей последней остается министерство, подчиненное временному правлению, но для суждения дел, не решенных в нижних инстанциях, остается департамент Сената уголовный и учреждается гражданский, кои решают окончательно, и члены коих останутся до учреждения постоянного правления.

Временному правлению поручается приведение в исполнение:

1. Уравнение прав всех сословий.
2. Образование местных волостных, уездных, губернских и областных правлений.
3. Образование внутренней народной стражи,
4. Образование судной части с присяжными.
5. Уравнение рекрутской повинности между сословиями.
6. Уничтожение постоянной армии.
7. Учреждение порядка избрания выборных в Палату представителей народных, кои долженствуют утвердить на будущее время имеющий существовать порядок правления и государственное законоположение.

---

Историки сегодня спорят о том, был ли этот документ тем самым, специально подготовленным для 14 (26) декабря, о котором говорили декабристы в показаниях на следствии — или же это лишь один из относительно ранних (возможно, ещё 1824 года) набросков к нему, а сам итоговый проект манифеста был, сразу после разгона картечью вышедших на площадь, уничтожен хранившими его экземпляры. Не станем вмешиваться в дискуссии профессионалов. Отметим лишь, что даже и в качестве наброска этот документ достаточно ясно рисует нам политические намерения его авторов из Северного общества.

Но кто были эти авторы? Помимо самого князя Трубецкого, известно об участии в подготовке политических проектов перед 14 декабря ещё четырёх человек. Двое из них, как и Трубецкой, достаточно хорошо известны. Это лидер более радикального крыла Северного общества Кондратий Рылеев, знаменитый поэт и чиновник Российско-Американской компании, управлявшей русскими колониями на Аляске и в Калифорнии, и друг Пушкина, его лицейский соученик Иван Пущин.

Двое других составителей планов государственного переустройства известны нам куда меньше — а фигуры это крайне примечательные и потому посвятим каждому из этих людей хотя бы по паре-тройке кратких абзацев. Речь идёт о Батенькове и Штейнгейле.

Гавриил Батеньков (1793-1863) был участником Отечественной войны 1812 года и последующих зарубежных походов. Артиллерист, он по окончании наполеоновских войн учился в Корпусе инженеров путей сообщения. В качестве инженера он руководил благоустройством Томска (один из его мостов служил потом почти целое столетие). В 1819 году способного инженера и администратора примечает новый сибирский губернатор Михаил Сперанский и Батеньков становится одним из его ближайших сподвижников.

В Северном обществе Батеньков считался одним из лидеров умеренных и выступал за мирную смену власти в диалоге с Государственным Советом и Сенатом. Декабристы рассматривали его бывшего начальника Сперанского (наряду с Сергеем Трубецким, известным умеренным либералом старшего поколения Николаем Мордвиновым и популярным в армии генералом Алексеем Ермоловым) как одного из 2-3 временных руководителей государства, обозначенных в найденном у Трубецкого проекте манифеста.

Самого 32-летнего Гавриила Батенькова прочили на пост главы правительства. Но вместо этого, после неудачи 14 декабря, он 20 лет просидел в одиночной камере Петропавловской крепости — почти разучившись там говорить и периодически находясь на грани сумасшествия. Высланный в 1846 году в Томск, он вернулся к активной деятельности, выстроив там в 1850-е годы здание Благородного собрания.

Барон Владимир Штейнгейль (1783-1862) начинал как военный моряк, затем участник ополчения в 1812 году и позже зарубежных походов русской армии. После окончания войн против Наполеона, он становится правой рукой московского генерал-губернатора Тормасова, возглавляя его канцелярию. В этом качестве он вносит огромный вклад в возрождение сгоревшей в 1812 году Москвы: создание Александровского сада, постройка Манежа… Когда мы глядим сегодня на жёлто-белые постройки александровской Москвы — мы видим плоды трудов барона Штейнгейля.

Столкнувшись с наветами недругов, 34-летний Штейнгейль принуждён был к концу 1817 года выйти в отставку, навсегда покинув государственную службу. Один из ближайших соратников Александра I, член «Негласного комитета» времён его молодости Николай Новосильцев просил дозволения императора привлечь Штейнгейля к составлению конституционного проекта, известного как «Уставная грамота Российской империи» (1820), но получил отказ и ближайшим помощником Новосильцева по этой работе стал друг Пушкина Пётр Вяземский.

Штейнгейль пытался направлять свои соображения с проектами улучшений и реформ влиятельным государственным лицам, позднее занимался такого же рода программной работой для декабристов, а во время 10 лет пребывания в тюрьме и на каторге обращался с записками и к императору Николаю I. Позже, уже в 1850-е годы, он вёл активную борьбу за восстановление в правах как себя, так и других декабристов, доживших до эпохи Великих реформ.

Таковы были некоторые из тех «прапорщиков», о которых столь пренебрежительно отозвался Грибоедов, сам бывший довольно близким к тайным обществам человеком. Но дело не только в том, насколько неправы были что автор «Горя от ума», что известный поклонник самодержавия Тютчев, писавший о декабристах:

Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена —
И ваша память для потомства,
Как труп в земле, схоронена.

Даже столь беглый, поверхностный взгляд на судьбы Штейнгейля и Батенькова позволяет нам развенчать один из самых глупых и безосновательных мифов о декабристском движении — а именно заблуждение, что свои конституционные идеи они привезли из военных походов в Западную Европу.

Во-первых, где они могли там увидеть политические свободы, парламентаризм и ограничение власти монарха? В Англии русской армии не было. А где ещё? В империи Наполеона? В Пруссии? Австрии? Не было на пути русской армии в 1813 и 1814 годов образчиков конституционного политического устройства.

Были, напротив, ситуации, при которых российские офицеры и генералы могли оказываться большими либералами, чем местные монархи. Так, временный военный губернатор Саксонии в 1813-1814 годах Николай Репнин-Волконский (1778-1845) говорил дрезденцам в одной из своих речей, что именно «либеральная конституция обеспечит ваше политическое существование и благоденствие каждого». Однако после отставки Репнина-Волконского, заменённого на прусского генерала, прошли ещё многие годы, прежде чем саксонский король в начале 1830-х согласился на хотя бы ограниченную конституцию.

Кстати, этот самый Репнин-Волконский — брат декабриста Сергея Волконского. И хотя само по себе это ни о чём не свидетельствует (довольно во многих семьях близкие родственники оказывались по разные стороны баррикад в отношении 14 декабря) этим его связи с тайными обществами не ограничивались: когда Репнин занял в 1816 году пост губернатора Малороссии, его начальником канцелярии стал один из основателей Союза спасения Михаил Новиков.

Любопытно, что этот Новиков был дальним родственником Николая Новикова, знаменитого просветителя, осуждённого Екатериной II на 15 лет заключения в Шлиссельбургской крепости. А ещё один видный просветитель, Иван Пнин из круга Радищева, был внебрачным сыном генерал-фельдмаршала Николая Репнина (который и дал ему свою фамилию в усечённом виде), родного деда Сергея Волконского и временно правившего Саксонией Репнина-Волконского.

Имя генерал-фельдмаршала Репнина мы встречаем вместе с именами братьев Паниных и княгини Екатерины Дашковой при перечислении участников тайного кружка екатерининской эпохи. Этот кружок сложился вокруг наследника престола Павла и мечтал об ограничении самодержавию при восхождении на престол нового государя.

Программным документом этого круга лиц должна была стать легендарная Конституция Панина-Фонвизина, названная в честь её основных авторов, включая и знаменитого драматурга, автора «Бригадира» и «Недоросля». А сведения об этом кружке мы находим в трудах племянника драматурга, декабриста Михаила Фонвизина.

Известно, что хранившееся в семье Фонвизиных вступление к этому не сохранившемуся целиком конституционному проекту Михаил Фонвизин давал читать и своим соратникам по тайным обществам 1810-х и 1820-х, в том числе — Никите Муравьёву и барону Владимиру Штейнгейлю. Это вступление под названием «Рассуждение о непременных государственных законах» влияло таким образом на те политические проекты, которые создавались Северным обществом.

Прибавим к этому уже известные нам контакты декабристов с авторами конституционных проектов александровского времени Сперанским и Новосильцевым. Припомним известную встречу Пестеля с главой заговора против Павла графом Паленом.

Наконец, упомянем, что отец братьев-декабристов Муравьёвых-Апостолов, сенатор Иван Муравьёв-Апостол был соратником Никиты Панина-младшего, сына генерала Петра Панина и племянника Никиты Ивановича Панина (лидера того самого кружка времён Екатерины и вдохновителя Конституции Панина-Фонвизина). Вместе с Паниным-младшим и Паленом Иван Муравьев-Апостол участвовал в заговоре против Павла и строил планы по ограничению самодержавия при воцарении Александра I. В итоге все они трое будут вскоре удалены из Петербурга и отстранены от дел.

Возможно, с непривычки во всём этом калейдоскопе фамилий, имён и отчеств легко запутаться. Но суть моей мысли — ясна и проста: декабристам не было никакой нужды искать конституционные идеи где-либо за рубежом в военных походах. Эти идеи буквально витали вокруг них здесь, в России, и зачастую — в их собственных семьях, уже второе, а подчас и третье поколение.

Первый свой известный нам проект государственной реформы Никита Иванович Панин подаст Екатерине II в 1762 году, сразу после того, как поспособствует её возведению на престол и свержению Петра III. Каждую смену монарха эти люди будут воспринимать как шанс на институциональные перемены в государственном устройстве — и всякий раз будут жестоко обмануты в своих ожиданиях.

Последним таким обманом в этом ряду станут ложные надежды, возбуждавшиеся Александром I после победы над Наполеоном. Лев Толстой, неоднократно встречавшийся с вернувшимися из Сибири декабристами (например, с Сергеем Волконским), очень точно зафиксирует этот порыв в разговоре Пьера Безухова с Николаем Ростовым ближе к финалу «Войны и мира»:

«— Да с какою же целью деятельность? — вскрикнул Николай. — И в какие отношения станете вы к правительству?

— Вот в какие! В отношения помощников. Общество может быть не тайное, ежели правительство его допустит. Оно не только не враждебное правительству, но это общество настоящих консерваторов. Общество джентльменов в полном значении этого слова. Мы только для того, чтобы завтра Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей и чтобы Аракчеев не послал меня в военное поселение, — мы только для этого боремся рука с рукой, с одной целью общего блага и общей безопасности».

Союз Благоденствия возник как организация содействия императору в политических переменах к лучшему — и оказался в итоге совершенно для него нежелателен. Император, на словах мечтавший о свободе для всех, на деле не нуждался в том, чтобы ему оказывали непрошенную помощь, проявляли инициативу и политическую субъектность, давали советы и торопили с реформами.

Возбуждавший тщетные ожидания талантливой молодёжи, Александр I раз за разом оставлял её у разбитого корыта. Так кончилось и начало его царствования («Дней александровых прекрасное начало…»), и возвышение Сперанского с его проектами реформ, и послевоенные посулы скорых перемен. Годы шли, жизнь проходила, а посулы оставались пустыми словами. На месте воздушных замков вырастали военные поселения Аракчеева, гонения на университеты, мистика министра просвещения Голицына и мракобесие известного архимандрита Фотия.

Как резюмировал вслед за декабристами толстовский Пьер Безухов: «Всё гибнет. В судах воровство, в армии одна палка: шагистика, поселения, — мучат народ, просвещение душат. Что молодо, честно, то губят! Все видят, что это не может так идти. Все слишком натянуто и непременно лопнет».

Радикализация части Союза Благоденствия привела к расколу и распаду организации, но на смену ей явились уже подлинно тайные Южное и Северное общества. Они стали готовиться к необходимости осуществить политические перемены самостоятельно.

И в этом отношении они с одной стороны наследовали 1762 и 1801 годам, наследовали эпохе дворцовых переворотов. Но они и сделали важнейшие выводы из разбившихся надежд своих отцов и дедов. Теперь они не просто хотели поменять одного монарха на другого, надеясь на то, что этот другой (как раньше надеялись на Екатерину, потом Павла, потом Александра) даст необходимые реформы.

Нет, теперь речь шла не о дворцовом перевороте, а о смене образа правления. Они спорили о том, выслать ли семью Романовых в Форт-Росс в Калифорнии, посадить ли на престол маленького сына Николая (будущего Александра Освободителя) или прибегнуть к кровавой расправе (как предлагали Пестель и другие радикалы), спорили о том, нужна ли конституционная монархия или республика. Но необходимость именно институциональных перемен, а не замены одного лица на троне другим — была понятна всем.

Непосредственно в день восстания, побуждая солдат выйти из казарм на площадь, отдельные офицеры могли, пользуясь ситуацией междуцарствия, говорить о Константине (и его легендарной жене Конституции) — но это была лишь риторика, а сутью была смена государственного строя страны, переход от неограниченного произвола монарха к тем самым «непременным» (то есть, обязательным для всех) государственным законам.

Но понятно, что это осознание необходимости уничтожить старое правление и потом учредить новое с помощью выборных людей со всей страны (то есть, провести Учредительное собрание), зафиксированное в найденном у Трубецкого проекте Манифеста русскому народу — это была программа, идея, концепция. А что вышло на практике?

Учёные до сих пор спорят о конкретных планах декабристов 14 декабря. Что они хотели, какова была их тактика? Вывести ли войска за город (обычно эту идею связывают с Трубецким)? Вести ли их на Зимний дворец или Сенат (тут чаще звучат имена Рылеева, Пущина и других)? Мы не знаем. Принесение Сенатом присяги Николаю ранним утром и последующий разъезд сенаторов сделали захват Сената напрасным делом. Были ли планы взять Зимний? Если да — что этому помешало? Снова споры историков…

Давайте поэтому оценим не то, что обсуждали Трубецкой, Рылеев и другие на своих совещаниях 12 и 13 декабря. Давайте обратимся к тому, что получилось на практике. Ведь даже если это «что-то» вышло незапланированно, в результате стечения обстоятельств — мы всё равно можем понять по действиям (или бездействию) вышедших на площадь нечто важное про них самих.

Дворцовые перевороты не ведут ни к чему доброму… только усовершенствованный образ государственного устройства может со временем искоренить злоупотребления и притеснения, неразлучные с самодержавием.

(Из «Записок» князя Сергея Трубецкого)

Итак, это не было дворцовым переворотом, потому, во-первых, что предполагало не персональную рокировку первых лиц, а смену государственного строя в России. Во-вторых, что не менее важно, дворцовый переворот делается (как понятно из самого этого словосочетания) во дворце. Не на площади.

Войска, собранные на Сенатской, попытки прорыва к Зимнему дворцу и его захвата не предприняли. Те же, кто, по дороге на Сенатскую, зашли было во двор Зимнего, увидели там верных самодержавию гвардейских сапёров, повернулись и ушли. Они не были готовы начинать братоубийственную гражданскую войну и пытались избежать этого.

Более того, они вообще не вступали в бой с противником по своей инициативе. Были одиночные отклонения от этого правила — например, князь Щепин-Ростовский ранил утром нескольких сослуживцев, которые препятствовали его намерению вывести солдат на Сенатскую. Но в целом люди стояли на площади и если бы их с наступлением темноты не стали расстреливать артиллерией — готовы были стоять и далее. Схожую линию поведения выбрал для своего подразделения и остановивший его на мосту декабрист Андрей Розен.

То есть, здесь, как ни странно, максимально точен оказывается Александр Галич с его «Смеешь выйти на площадь / В тот назначенный час?!». Независимо от того, что планировали вожаки восстания, сделали на практике они именно это: вышли на площадь и встали. То, что мыслилось некоторым революцией, оказалось на деле скорее выступлением, демонстрацией.

Как потом будут приходить читать стихи в 1960-е на Маяковскую (ныне Триумфальную), как будут выходить восемь героев на Красную площадь 25 августа 1968 года в знак протеста против вторжения СССР в Чехословакию, как будут собираться диссиденты на Пушкинской, как придут в августе 1991-го к Белому дому, как выйдут в декабре 2011 года на Болотную площадь и проспект Сахарова. А первый раз был тогда, в 1825-м.

И в этом, с одной стороны, была страшная глупость. Но именно эта глупость, с другой стороны, и позволяет нам увидеть явное отличие 14 (26) декабря 1825 года от эпохи дворцовых переворотов. Невозможно себе представить, чтобы Меньшиков с гвардейцами в 1725 году, или Елизавета в 1741-м, или Екатерина в 1762-м вышли бы на площадь и встали. Трудно себе представить в такой мизансцене и графа Палена с Зубовыми и Бенигсеном в марте 1801-го.

Если в этой ситуации и могла быть хоть какая-то надежда, то в чём она могла заключаться? В том, что подойдут дополнительные силы. Что удастся так простоять до ночи. Что собравшиеся петербуржцы явно скорее сочувствовали восставшим, образуя вокруг верных самодержавию войск нечто вроде второго кольца. Что и противник тоже не пойдёт на гражданскую войну и не откроет огонь. Что в том стане найдутся влиятельные лица, которые выступят за разрешение ситуации путём переговоров.

Утопично? Да, особенно, когда мы точно знаем, как оно всё выйдет в реальности. Но так вышло, что никаких более реалистичных сценариев не просматривалось. Потенциальный цареубийца Булатов, оказавшись недалеко от Николая со взведенными курками пистолетов, не решился выстрелить, подумав, что это лишь усложнит ситуацию и приведёт к бОльшим жертвам. Прав ли он был, если рассуждать цинично-прагматически? Неизвестно. Важно в данном контексте то, что они рассуждали в тот день не цинично.

Да, здесь нужно, конечно, сказать о преступном выстреле Каховского в спину генерала Милорадовича. Сказать как о том одиночном поступке, который выламывался из этой общей концепции поведения, разрушал её и до сих пор сильно компрометирует декабристов в глазах потомков. И то, что это предательство попытки — понимали, не случайно, когда ранее тем же днём Кюхельбекер так же поднял пистолет, чтобы выстрелить в младшего брата Николая, великого князя Михаила Павловича, его ударили по руке свои же, не позволили пролить кровь.

Среди историков есть гипотеза, что именно выстрел в Милорадовича побудил князя Трубецкого, находившегося в первой половине дня недалеко от площади, не выходить на неё. Согласно этой гипотезе, ему, как опытному военному, ещё накануне стало ясно, что сил для выступления мало и в военном смысле попытка обречена. Возможно, он ещё надеялся на возможность диалога — и смертельное ранение Милорадовича такую возможность исключало окончательно.

Так или иначе, но хрупкость шансов на успех была ещё накануне ясна и радикальному крылу северян во главе с Рылеевым. Однако они всё же считали необходимым выйти — это зафиксировано в источниках. Мы имеем дело с готовностью к самопожертвованию во имя гражданственности (вспомним рылеевское «Судьба меня уж обрекла, / Но где, скажи, когда была / Без жертв искуплена свобода?!»), со следованием определённому идеалу республиканского поведения, принципиально не совместимого с самодержавной системой «страны рабов, страны господ», где, по словам Чернышевского, «все рабы сверху донизу, и каждый господин — раб следующего господина».

По сути, не имея уже к минуте своего выхода на площадь возможности силой устранить эту ненавистную им систему, вожаки выступления стремились, как минимум, заявить свой протест, выразить позицию, а как максимум, добиться переговоров и диалога. Не столь даже, может быть, конкретных уступок (их слишком легко можно было откатить потом назад, как с Кондициями в 1730 году — и здесь Сергей Шелин прав), сколько самого факта диалога, невообразимого в иерархической системе Российской империи.

Этот момент мы в XXI веке очень серьёзно недооцениваем. В мемуарах Трубецкого есть показательный момент. Когда Александру I передали сочинение члена Союза Спасения Александра Муравьёва, в котором он отвечал крепостникам, выступавшим против освобождения крестьян, то император досадливо сказал: «Дурак! Не в своё дело вмешался!». Император ждал повиновения своим реформам, а не искреннего содействия им.

А ведь в случае Александра Муравьёва речь шла о ещё одном ветеране Отечественной войны 1812 года и последующих походов, о человеке награждённом золотой шпагой за храбрость, о кавалере ряда российских и иностранных орденов. Но никакие заслуги, доблести и награды не могли его уберечь от такого презрительного отношения со стороны монарха, известного между тем своей обычной обходительностью и любезностью.

Предельно ясно и кратко это сформулировал Пушкин в маленьком — всего четыре строки — стихотворении «К портрету Чаадаева»:

Он вышней волею небес
Рожден в оковах службы царской;
Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,
А здесь он — офицер гусарской.

Понимаете? В Афинах ты был бы великий политик и государственный деятель, в Риме — знаменитый тираноборец, образец гражданской доблести, а здесь ты — служака. И ты можешь сколь угодно блистать на балах, сражать сердца юных дев, кутить… но на службе ты будешь выполнять приказы сверху и муштровать нижестоящих. Всё. И ничего более.

В неготовности мириться с этими оковами, с холопством, бесправием и унижением, в желании говорить и быть услышанным — одна из причин выхода декабристов на Сенатскую площадь. Но в этом же и одна из причин откровенности многих из них чуть позже, на следствии. Они стремились объяснить мотивы, побудившие блестящих офицеров, представителей в том числе и знатных фамилий, пойти на «бунт» и «мятеж».

Следствием и судом занимались высшие сановники империи и сам новый император — поэтому декабристы знали, что их слова будут выслушаны и прочтены. Использовали они это обстоятельство по-разному. Одни старались дистанцироваться от радикалов и максимально обелить себя в глазах властей. Другие пользовались этим для откровенных политических заявлений, подчас вызывавших откровенную ярость у Николая I. Третьи писали о необходимости исправить отдельные злоупотребления или внести конкретные улучшения в той или иной сфере. Так, один из братьев Бестужевых просил и получил право направлять записки по делам флота.

И это абсурдно лишь на первый взгляд. Люди талантливые и умные, не согласные с ролью винтика, отчаянно хотели быть услышаны и подчас даже такой ценой. Они привлекли внимание не только таких отроков, как юные Герцен и Огарёв, но и верхушки режима, включая и самого государя. Некоторые, как Михаил Лунин или барон Штейнгейль, продолжали направлять свои записки и из Сибири. Отдельные предложения у некоторых принимались — другие порой могли вызывать гнев монарха и даже ухудшать своё положение. Но они хотели быть услышанными и влиять на курс страны, на принимаемые решения, быть акторами, субъектами, и не иностранного влияния, а своей гражданской позиции.

Как писал Пушкин в ещё одном своем стихотворении Чаадаеву:

Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!

И не случайно и в Конституции Муравьёва, и в «Русской правде» Пестеля — в двух очень разных конституционных проектах — столицу России предполагалось перенести в один и тот же город — в Нижний Новгород. В тот самый город, где в годы Смуты зародилось Второе ополчение, которое пошло на Москву, на тогдашнюю столицу, на штурм Кремля, чтобы спасти страну. То ополчение, которое ради страны пошло против сидевшей в Кремле законной государственной власти — Боярской Думы (иногда ошибочно именуемой «семибоярщиной»), опиравшейся на польский гарнизон.

Вдохновляясь этим примером, декабристы стремились выполнять не столько узкий служебный долг, сколько быть гражданами своего отечества, относиться к этому не формально, а вкладывать душу в общее дело, то самое «общее дело», которое на латыни res publica, в англоязычном варианте — commonwealth, а в документах Верховного тайного совета 1730 года обозначалось как «общая полза».

И ещё одна косвенная параллель. Некоторые декабристы использовали следствие для попытки диалога с властью для того, чтобы их наконец услышали. В современной России всё более важным форматом выступлений становятся последние слова обвиняемых по политическим статьям. Им терять уже нечего, обвинительный приговор ясен заранее, можно высказываться.

Конечно же, тогда, в 1825-1826, так поступали далеко не все подследственные. Кто-то всё отрицал (вполне или не вполне искренне), кто-то стремился преуменьшить степень своей вовлеченности в тайные общества… Но всё же эта парадоксальная ситуация, когда внутри авторитарной системы даже карательное правосудие используют при желании и отсутствии иных возможностей как трибуну — тут есть некоторое глубинное родство эпох.

Ну и ещё: каковы были альтернативные жизненные стратегии для тех, кому было «прислуживаться тошно»? Что было делать тем, кто не согласен, что «не должно сметь свои суждения иметь»?

Вот Трубецкой в своих записках перечисляет в одной из сносок тех участников тайных обществ, кто отошёл от них и не имел впоследствии никаких неприятностей по службе. Там есть министры, члены Государственного совета, сенаторы, генералы и губернаторы… Не все из них были откровенными беспринципными карьеристами, которые сначала приходили в Союз Благоденствия помогать внешне либеральному Александру I, потом пользовались теми связями, которые накапливали внутри Союза, потом отойдя от него, когда стало опасно, делали карьеру в новое, николаевское, время, на принципах уваровской триады «православия — самодержавия — народности».

Нет, среди отошедших от декабристского движения ещё до 1825 года и впоследствии успешно продвинувшихся по службе были и люди умеренно реформаторских воззрений. Возьмём, к примеру, графа Льва Перовского. Бывший член Союза Благоденствия, он не был привлечён за это к ответственности. Уже в 1831 году стал сенатором, позже 11 лет будет занимать при Николае I пост министра внутренних дел. На этой должности будет стараться облегчить положение крепостных и создать условия для их постепенного освобождения.

Добился ли? Нет. Много полумер, отдельных правильных шагов, небольших подвижек. Но суть системы оставалась прежней. Потом уже и он казался слишком либеральным, выпал понемногу из фавора и поменял пост министра внутренних дел на куда менее значимое министерство уделов. А так… Действительный тайный советник, генерал от инфантерии, генерал-адьютант… казалось бы, полный жизненный успех, но…

Как писал Герцен: «Свободной России мы не увидим. Весь наш труд в ломке препятствий и очищении места. Мы умрем в сенях (…) Оттого, что в жилах наших лидеров, наших журнальных заправил догнивает такая же гадкая кровь, благоприобретенная их отцами в передних, съезжих и канцеляриях…»

Или вот другой, но очень яркий и показательный пример — судьба Николая Тургенева. К тайным обществам он примкнул как ярый противник крепостного права — при этом был сторонником самодержавия, хотя и с «непременными законами». Из-за глубокого политического несогласия отошёл от декабристского движения за несколько лет до 1825-го. В момент восстания и далее в период следствия был за границей. Но всё это не помешало императору приговорить Тургенева к пожизненной каторге и никакие письменные возражения тут ничего не изменили. Потребовалась смерть Николая I через 30 лет, чтобы приговор был наконец отменён. Николай Тургенев смог наконец приезжать в Россию и внести свой вклад в том числе в отмену крепостного права.

Хотя в целом сама эта проблема невозможности честной гражданской позиции даже для высших чиновников и людей совершенно благонамеренных сохранялась и дальше, даже в эпоху Великих Реформ, которые именно поэтому, несмотря на всё своё величие, вполне неподдельное, не увенчались переходом к конституционному правлению и не смогли надёжно защитить Россию от потрясений следующего столетия.

И раз уж мы заговорили уже об эпохе Великих Реформ, надо защитить декабристов от совершенно ложного утверждения, что они (выжившая их часть) никакого участия в преобразованиях не принимали. Выше уже упоминались приезды в Россию Николая Тургенева в связи с вопросом об отмене крепостного права. Тургенев так же публиковал брошюры и книги, как в поддержку свободы крестьян, так и о необходимости местного самоуправления. И в том, и в другом он был далеко не одинок среди участников прежних тайных обществ.

В калужский комитет по освобождению крестьян входил Евгений Оболенский, один из лидеров выступления 14 декабря. Интересно, кстати, что в активной переписке с Оболенским — в том числе и по вопросу освобождения крестьян — состоял Яков Ростовцев, тот самый, кто в декабре 1825 года сообщил Николаю I о заговоре, а теперь был активным проводником Великих Реформ, пытаясь смыть со своей репутации клеймо предателя. Оболенский Ростовцева простил и считал на склоне лет своим другом.

Но вернёмся к отмене крепостного права и учреждению земства. В своём уезде проводил крестьянскую реформу и 6 лет был мировым посредником Андрей Розен. Активно участвовал в освобождении крестьян и в создании земского самоуправления Иван Анненков. Не дожил до освобождения крестьян, но постоянно поднимал в своём кругу общения этот вопрос Иван Якушкин.

Ещё одним активным участником земского самоуправления стал Фёдор Глинка. Один из старейших участников тайных обществ, в 1875 году он был избран гласным (то есть, депутатом) городской думы Твери — а было тогда Глинке 89 лет! Таким образом, те из декабристов, кто, несмотря на тюрьму, каторгу, ссылку, оказался долгожителем, заканчивали свою общественную деятельность в те годы, когда её уже вовсю вели старшие из будущих лидеров кадетской партии, такие, например, как Иван Петрункевич.

Были и те, конечно, кто не принимал внешне активного участия в новых политических реалиях. Так, вернувшись из ссылки, Сергей Трубецкой быстро обнаружил, что, несмотря на императорский указ, полицейский надзор с него вовсе не снят и он остаётся под постоянным наблюдением. Возможно, поэтому особенно активного участия в реформах он не принимал.

Сергей Трубецкой после возвращения из ссылки. Фотография 1857 года

Однако, после его смерти, в бумагах многолетнего лидера тайных обществ был обнаружен самиздат XIX века — две брошюры с суровой критикой неразумной политики Николая I, приведшего Россию к Крымской войне. Одной из брошюр были «Мысли вслух об истекшем тридцатилетии России» Николая Мельгунова, а второй «Восточный вопрос с русской точки зрения» знаменитого консервативного либерала Бориса Чичерина. Обе брошюры, довольно большие по объёму, были переписаны Трубецким от руки — и это лучше всего показывает, что старый декабрист до конца своих дней сохранял живую заинтересованность в политике.

Уже упоминавшийся выше Лев Толстой задумывал после «Войны и мира» роман о декабристах и несколько раз встречался в конце 1870-х с остававшимися тогда в живых участниками движения, однако впоследствии отказался от воплощения этого замысла. Кроме того, многие из декабристов постарались внести и свой собственный вклад в сохранение памяти о событиях ушедших эпох, оставив нам мемуары. Так, воспоминания последнего из декабристов, Дмитрия Завалишина, объёмом около восьмисот страниц были напечатаны в Мюнхене — так как в России их не пропустила бы цензура. Завалишин скончался в 1892 году, и с ним закончилась эпоха декабристов — но не её осмысление российским обществом.

***

Если говорить не о профессиональных историках, а о политической публицистике, то, оценивая декабристов сегодня, нам приходится пробиваться через три искажения, три аберрации восприятия.

Ближайшая к нам и третья по счёту из этих аберраций — это нынешнее и широко распространённое с конца 1980-х отторжение в отношении советской идеализации декабристов и их воспевания в СССР как первых, пусть пока дворянских, революционеров. Мол, если коммуняки — за, то мы — против. Здесь-то и сближаются странным образом путинисты с некоторыми либералами из 90-х.

Вторая аберрация — это как раз восхваление декабризма советской пропагандой, оно основано на дореволюционно-самодержавной оценке участников выступления как опасных бунтовщиков и смутьянов. Ну, а раз царизм против — то, значит, мы всецело за.

И, наконец, сама эта оценка монархистов XIX века является первым и самым ранним из искажений. Наличие гражданского достоинства, гражданской позиции и политических убеждений воспринималось поборниками произвола и обскурантизма совершенно в духе грибоедовского Фамусова: «Ах, боже мой, он карбонари!»

Нынешнее государственное устройство не может всегда существовать и горе, если оно изменится через восстание народа. С восстанием крестьян неминуемо соединены будут ужасы, которое никакое воображение представить себе не может, и государство сделается жертвой раздоров, и может быть, добычей честолюбцев; наконец может распасться на части, и из одного сильного государства обратиться в разные слабые.

(Из «Записок» князя Сергея Трубецкого)

Между тем, внимательный взгляд приводит к выводу, что подавляющее большинство участников тайных обществ искренне стремилось предотвратить смуту, подобную большевистскому перевороту 1917 года, а не погрузить в неё страну. А следовательно: провести прямую линию от декабристов к Ленину, Сталину и далее — едва ли получится. И, значит, нет смысла сегодня — по крайней мере, для либералов — вычёркивать декабризм (со всеми его ошибками и недостатками) из истории борьбы за свободу и права человека в нашем отечестве.

ИСТОЧНИК: Smart power journal https://smartpowerjournal.ru/decembrist200/