В условиях разрушительных последствий войны Сартр произнес мощную лекцию о свободе и смысле жизни. Ее актуальность сохраняется и по сей день.

Скай С. Клири Она является автором книг « Как быть подлинной: Симона де Бовуар и поиск самореализации» (2022) и «Экзистенциализм и романтическая любовь» (2015), а также соредактором книги « Как прожить хорошую жизнь» (2020). Она преподает в Колумбийском университете.

29 октября 1945 года философ Жан-Поль Сартр вышел из парижского метро в одиночестве. Он собирался прочитать лекцию под названием «Экзистенциализм — это гуманизм» («L’existentialisme est un humanisme») в клубе «Мэнтенант». Никто и представить не мог, что она станет одной из самых известных лекций XX века . По пути к месту проведения лекции Сартр увидел огромную толпу людей, собравшихся снаружи. Он задумался, не протестуют ли против него коммунисты, и не стоит ли ему идти домой. Он продолжил свой путь — на самом деле, только потому, что взял на себя профессиональное обязательство.

Пока толпа расступалась перед знаменитостями, никто не знал, как выглядит Сартр. Он никому не сказал, кто он, и, медленно пробираясь к сцене, был окружен ожесточенной борьбой за места. В зале было жарко и тесно. Пятнадцать человек упали в обморок. Час спустя Сартр поднялся на сцену, чтобы защитить экзистенциальную философию от критиков и доказать, что экзистенциализм — это гуманизм. У него не было никаких заметок, руки оставались в карманах, но он был хорошо подготовлен. Он сказал то, что хотел сказать, и ушел.

Организаторы лекции Сартра, Жак Кальми и Марк Бегбедер, располагали скромным бюджетом. Они разместили простые объявления в газетах. Их жены расклеили листовки в книжных магазинах Латинского квартала. Кальми беспокоился: «С таким названием! Экзистенциализм!» Всего двумя месяцами ранее Сартр публично заявил: «Моя философия — это философия существования; я даже не знаю, что такое экзистенциализм». (Тем не менее, Симона де Бовуар пишет в своей автобиографии: «В конце концов, мы взяли эпитет, который все использовали для нас [экзистенциализм], и использовали его в своих целях»). Наряду с недавними обвинениями в антигуманизме романа Сартра « Тошнота » (1938), они надеялись, что название, по крайней мере, станет «парадоксальной провокацией».

На следующее утро после лекции Сартр встретился с Бегбедером в неофициальном офисе Сартра, кафе «Де Флор». Бегбедер извинился за возникший хаос и объяснил, что из-за рекламы, аренды помещения и ущерба, нанесенного клубу — включая 30 сломанных стульев и разрушенную кассу, из-за чего они не могли продавать билеты, — у них возникли трудности с выплатой обещанной Сартру суммы. Сартр, читая утренние газеты за кофе и круассанами, прервал его: «Что касается моего гонорара, забудьте об этом! К тому же, похоже, мы добились успеха!»

Один из заголовков гласил: «Слишком много людей посетили лекцию Сартра. Жара, обмороки, полиция. Лоуренс Аравийский — экзистенциалист». Газеты сообщали о «драках локтями», «неэкзистенциальной тоске» и « ситуации без выхода », когда толпа боялась «умереть от удушья». Критики обвиняли Сартра в «излишней учености», но он был харизматичен. Его «хладнокровие», его «мужество», его «стойкость» и сила его присутствия были поразительны.

К осени 1945 года ужасы Второй мировой войны стали достоянием общественности: газовые камеры, лагеря, предательства друзей и лавины банальных злодеяний. Бовуар, спутница жизни Сартра, писала, что люди «открыли для себя Историю в ее самой ужасной форме». Сартр был популярен, потому что, по словам Бовуар, «существовало, по крайней мере на первый взгляд, удивительное соответствие между тем, что он предлагал публике, и тем, чего публика хотела». В Париже после освобождения люди поняли, что им необходимо перестраивать как свои здания, так и свои моральные устои.

Сартр подверг сомнению идею о том, что единственным жизнеспособным ответом на Вторую мировую войну является нигилизм.

Лекция Сартра имела такой успех, что издательство захотело выпустить её для тех, кто её пропустил. Она получила международную известность. «И это меня беспокоило», — сказал Сартр в интервью почти 30 лет спустя, признавая при этом противоречие: «Если то, что я сказал, показалось мне значимым для 500 или 1000 человек, почему бы мне не найти это столь же значимым для всех тех, кто хотел её купить?» Он сказал, что всё ещё работал над моральной стороной экзистенциализма, и его идеи не были такими ясными или завершенными, как ему хотелось бы. Кроме того, её часто читали как замену более сложной работе « Бытие и ничто» (1943), сводя его мысли к цитатам.

Хотя лекция была представлена ​​как защита экзистенциальной философии, на самом деле она представляла собой нечто гораздо большее. «Экзистенциализм — это гуманизм» была искренней попыткой разобраться в происхождении наших ценностей. Сартр всерьез оспаривал идею о том, что единственным жизнеспособным ответом на Вторую мировую войну был нигилизм. Он пытался построить мораль, которая избегала бы менталитета «все дозволено». По словам Бовуар: «[Экзистенциализм] казался решением, о котором они мечтали. На самом деле это было не так». Хотя люди жаждали руководства, и Сартр позиционировал себя как гуру, указывающего людям, как им следует жить, парадоксальным образом он собирался сказать им, чтобы они сами себя направляли.

Официальной целью лекции было содействие «литературной и интеллектуальной дискуссии», но Сартр опасался, что СМИ искажают его идеи и подпитывают его скандальную известность. Он также боролся с коммунистами, которые обвиняли его в подозрительном отношении молодежи к ним, с христианами, которые не одобряли его атеизм, и с теми, кто считал экзистенциалистов людьми, которые много ругаются . Сартр чувствовал, как его публичный образ ускользает от него – это была понятная современная боль от наблюдения за тем, как в мире циркулирует искаженная и недоступная версия самого себя. Он хотел вернуть контроль над ситуацией и быть лучше понятым.

Как отмечает Сартр в обсуждении после лекции, он не хотел «просто навязывать [свою философию] другим в книгах» и чувствовал «обязанность сделать ее понятной тем, кто обсуждает ее на политическом или моральном уровне». Лекцию можно отмахнуться, сказав: «Сартр сожалел об этом, поэтому давайте проигнорируем это», но правда в том, что у Сартра были смешанные чувства по этому поводу.

Страсть, с которой Сартр излагал свои идеи – особенно перед живой аудиторией, особенно после заявления о том, что «экзистенциализм предназначен исключительно для специалистов и философов», и последующего представления идей, которые были одновременно научными и доступными, и гораздо более понятными, чем его печально известная громоздкость « Бытие и ничто» , – сделала «Экзистенциализм – это гуманизм» невероятно значимым. Хотя лекция Сартра оказала огромное влияние на послевоенную Францию, это влияние не сохранилось. А следовало бы.

«Начнем с того, что под «экзистенциализмом» мы понимаем доктрину, которая делает возможной человеческую жизнь и одновременно утверждает, что каждая истина и каждое действие подразумевают окружающую среду и человеческую субъективность», — говорит Сартр аудитории. Он противостоял идее о том, что объективность является наиболее важным способом понимания человеческой жизни. Истину и действие нельзя абстрагировать от реальных людей, знающих и совершающих поступки.

Хотя существуют атеисты и религиозные экзистенциалисты, всех их объединяет идея о том, что «существование предшествует сущности», — объясняет Сартр, — «или, если хотите, что субъективность должна быть нашей отправной точкой». Это означает, что изначально люди — ничто. Мы появляемся на свет, встречаем самих себя (нашу «субъективность»), а затем определяем себя посредством воли.

Если существование предшествует сущности, то мы сами ответственны за создание своей сущности.

С ножом все наоборот: его сущность предшествует его существованию, потому что мастер, изготавливающий ножи, сначала обдумывает назначение и свойства ножа (сущность), а затем создает его (вводит в жизнь). Напротив, «человек — это прежде всего нечто, что проецирует себя в будущее и осознает это. Человек — это действительно проект, обладающий субъективным существованием, в отличие от мха, разрастающегося гриба или цветной капусты». (Утверждение о грибе, возможно, уже неактуально , но остальные, насколько нам известно, актуальны.) Сознательная проекция делает человека уникальным и также означает, что «человек постоянно находится в процессе становления», — говорит Сартр.

Если существование предшествует сущности, то мы ответственны за создание своей сущности. «Человек — это не что иное, как то, что он сам из себя создает», — объясняет Сартр, и это суть его экзистенциализма. Если существование предшествует сущности, то «человек обречен на свободу: обречен, потому что он не создал себя сам, но тем не менее свободен, потому что, оказавшись в мире, он несет ответственность за все, что делает». Мы также ответственны за то, чего не делаем: «если я решаю не выбирать, это все равно является выбором».

Некоторые гуманистические течения возводят человечество на пьедестал или рассматривают его как незыблемый идеал. «Экзистенциалистский гуманизм» отличается тем, что возлагает всю ответственность за человеческое существование на плечи самого человека. Мы сами являемся законодателями своей жизни, свободными, но способными делать выбор. «Постоянно стремясь к цели, находящейся вне нас самих, в форме освобождения или какого-либо особого достижения, человек осознает себя по-настоящему человеком».

Следующий шаг — одна из самых спорных частей лекции Сартра: «Я несу ответственность за выбор, который, будучи сделанным, обязывает и всё человечество». Его логика такова: что бы вы ни делали, вы подразумеваете, что это действие стоит того, и что другие могли бы и должны поступить так же. Вступая в брак или не вступая в него, вы заявляете о ценности этого института и о том, что, по вашему мнению, является лучшим вариантом для вас самих и для всех остальных: «Мы всегда выбираем добро, и ничто не может быть добром для кого-либо из нас, если оно не является добром для всех».

Это осознание является одним из главных источников экзистенциальных страданий: «Человек, который посвящает себя чему-то и осознает, что он не только тот, кем хочет быть, но и законодатель, выбирающий одновременно, каким должно быть человечество в целом, не может не осознавать свою полную и глубокую ответственность». А если вам кажется, что многие люди не испытывают особых страданий, Сартр отвечает: «Они просто скрывают свои страдания или пытаются не сталкиваться с ними».

Ещё одним источником страданий является наше чувство покинутости. Никто из нас не выбирал своё рождение, и всё же мы здесь. Сартр был атеистом и считал несуществование Бога «чрезвычайно тревожным», потому что это означает отсутствие априорных ценностей, готовой цели, внешнего авторитета, который бы указывал нам, что делать. Но если Бога нет, то неверно утверждать, что всё дозволено, потому что каждый из нас несёт ответственность за свои действия. У нас нет оправданий. «Я очень сожалею, что так должно быть», — объясняет Сартр, — «но должен быть кто-то, кто изобретёт ценности». Этот кто-то — каждый из нас, поэтому Сартр говорит: «Такое покинутость влечет за собой страдания».

Совет Сартра студенту был таков: «Вы свободны, так что выбирайте; другими словами, изобретайте».

«Даже если бы Бог существовал, это ничего бы не изменило», — утверждает Сартр, — «потому что вам все равно придется выбирать, какого Бога, каковы ваши заповеди и как они применимы к вашей ситуации. Человеку нужно заново открыть себя и понять, что ничто не может спасти его от самого себя, даже неопровержимые доказательства существования Бога».

«Конечно, я не имею в виду, что, выбирая между пирожным со сливками и шоколадным эклером, я делаю выбор в мучениях», — пошутил Сартр в ходе обсуждения после лекции. Но когда речь идет о том, идти ли на войну или нет, мучения — это подходящее слово. Сартр рассказывает историю студента, который пришел к нему за советом. Он разрывался между желанием присоединиться к бойцам сопротивления, чтобы отомстить за смерть брата на войне, или остаться дома, чтобы заботиться о своей матери и утешать ее.

Этические кодексы не могут разрешить дилемму студента. Христианство учит любить ближнего своего. Но какого ближнего? С точки зрения Канта, в любой ситуации он будет рассматривать кого-то как средство, а кого-то как цель. Нет никаких знаков, которые можно было бы прочитать, потому что студент сам должен решить, что считать знаком. «Человек отвечает за свои собственные страсти», поэтому нет смысла пытаться прислушаться к тому, что говорят ему его эмоции, чтобы направлять его. Он узнает, что ценит, только когда начнет действовать. Более того, «выбор своего наставника — это лишь еще один способ посвятить себя чему-либо». Совет Сартра студенту был таков: «Ты свободен, так выбирай; другими словами, изобретай».

«Моральный выбор подобен созданию произведения искусства, — говорит Сартр. — Мы находимся в одной и той же творческой ситуации». Если вы думаете, что некоторые решения являются неоправданными, Сартр говорит, что это абсурдно, потому что наши убеждения определяют нас, и мы не можем от этого убежать. Мы не называем работы Пикассо неоправданными, потому что его произведения стали такими, какие они есть, благодаря тому, как он их писал. «Общее у искусства и морали — это созидание и изобретение».

Сартр выделяет двух вымышленных новаторов: Мэгги Талливер — блестящую, страстную викторианскую героиню Джорджа Элиота в романе «Мельница на Флоссе» (1860), которая не добивается расположения любимого человека из-за верности кузине и того, что Сартр называет «человеческой солидарностью, самопожертвованием»; и Сансеверину — герцогиню Стендаля в романе «Пармский монастырь » (1839), которая безжалостно пытается заставить своего возлюбленного оставить, как называет Сартр, его «глупую невесту». Сартр размышляет: «Здесь мы сталкиваемся с двумя диаметрально противоположными моральными принципами, но я утверждаю, что они эквивалентны, поскольку конечная цель в обоих случаях — свобода». Один бескорыстен, другой безжалостен, но оба действовали искренне, потому что оба сделали осознанный и страстный выбор. Ни один из них не был пассивной жертвой, обвиняющей обстоятельства в своей ситуации.

Вопреки своей репутации индивидуалиста, Сартр утверждает, что субъективность «не является строго индивидуальной», потому что «в cogito [«Я мыслю, следовательно, я существую»] человек открывает не только себя, но и существование других». Человек становится тем, кто он есть, через других, и, по мнению Сартра, «он не может быть ничем (в том смысле, в котором мы говорим, что кто-то духовен, жесток или завистлив), если другие не признают его таковым». Мы открываем себя через восприятие и требования других людей, настолько, что «каждый из нас постигает себя в присутствии другого». Эти интерсубъективные отношения, по мнению Сартра, являются основой того, что связывает людей друг с другом.

Хотя Сартр отрицает человеческую природу, он утверждает, что мы все разделяем одно и то же человеческое состояние. «Исторические ситуации различны, — объясняет Сартр. — Но неизменной остается необходимость для человека находиться в мире, работать в нем, жить в нем среди других и, в конце концов, умереть в нем». Именно это человеческое состояние позволяет нам понимать жизни, сильно отличающиеся от нашей собственной.

Также очень распространенным явлением в человеческой природе является недобросовестность – попытка отрицать свободу и ответственность. Сартр описывает два архетипа недобросовестности: трусов ( lâches ) и мерзавцев ( salauds – в смысле морально грязных). Человек, который говорит: «У меня не было выбора», – это трус по Сартру. Мерзавцы ведут себя так, будто правила на них не распространяются, будто их власть – это данность природы, или будто мир обязан им отвести свое место в себе. «Недобросовестность – это, очевидно, ложь, потому что это притворство, скрывающее полную свободу человека в принятии решений». Хорошая новость в том, что люди свободны меняться.

Когда вы принимаете отчаяние, вы можете перестать ждать, что мир вам поможет, и начать жить дальше.

Личные издержки недобросовестности серьезны, но в масштабах всей страны политические издержки оказываются разрушительными. Писая в тени Второй мировой войны, Сартр прекрасно осознавал масштабы проблемы: «Завтра, после моей смерти, люди могут предпочесть навязать фашизм, в то время как другие могут оказаться достаточно трусливыми или отчаявшимися, чтобы позволить им это сделать. Тогда фашизм станет истиной человечества, и это будет гораздо хуже для нас». Сартр говорит: «В действительности все будет так, как люди сами выбрали ».

Противоядие Сартра от недобросовестности как на личном, так и на политическом уровне — это отчаяние: «Это означает, что мы должны ограничиться расчетами только с тем, что зависит от нашей воли или от совокупности вероятностей, которые позволяют действовать». Отчаяние — это то, что остается, когда вы перестаете лгать себе о том, что можете контролировать, и начинаете действовать без оптимизма и иллюзий. Когда вы принимаете отчаяние, вы можете перестать ждать, пока мир вам поможет, и двигаться дальше. Сартр говорит, что вы должны действовать в любом случае, потому что «единственная надежда человека заключается в его действиях и… единственное, что позволяет ему жить, — это действие».

«Человек — это не что иное, как сумма его поступков», — заявляет Сартр. Обвинять обстоятельства или утверждать, что ты заслуживаешь лучшего, — это, по мнению Сартра, самообман. Согласно Сартру, «нет любви, кроме как в делах любви; нет потенциала для любви, кроме того, который проявляется в любви». Ты создаешь себя своими поступками, а не тем, что мог бы сделать. «В жизни человек посвящает себя чему-то и рисует свой собственный портрет, вне которого ничего нет».

Лекция Сартра мотивирует, но не является философски безупречной. Например, идея о том, что человек — это сумма его действий, вызывает споры, потому что некоторые считают, что у нас есть качества, которые не всегда реализуются. Вы можете быть музыкальным гением, но если у вас никогда не было возможности научиться играть на музыкальных инструментах, можно ли вас назвать музыкантом? Сартр ответил бы «нет», но концепция потенциальности Аристотеля предполагает, что человек может обладать нереализованными способностями, подобно тому как семя потенциально может стать деревом, даже если оно никогда им не станет. Или возьмем стекло. Хрупкость — это свойство стекла, даже если его никто не разбивает. Но Сартр, кажется, утверждает, что оно способно разбиться только тогда, когда его действительно разбивают. Некоторые, как Аристотель, предполагают, что мы — больше, чем сумма наших действий.

Сартр распространяет ту же логику на наши эмоции, с столь же сомнительными результатами. Мы свободны выбирать свои страсти, и отрицать это, по мнению Сартра, — это недобросовестность. Но люди, страдающие депрессией или травмой, не воспринимают своё состояние как выбор. Для любого, чья свобода была ограничена, уверенность Сартра в отношении выбора может показаться неуместной.

Сартр не отвечает на вопрос , почему то, что лучше для меня, также лучше для всех остальных.

Ещё большая проблема, лежащая в основе лекции, заключается в том, как Сартр отвечает на вызов: если я последую этому совету, то всё будет дозволено. Что мешает мне свободно выбрать, например, быть эгоцентричным политиком со склонностью к бомбардировкам других стран? Сартр отвечает, что если я выбираю сам, то выбираю так, как будто всё человечество последует моему примеру и сделает то же самое, или, по крайней мере, будет наблюдать за моими действиями. Искренний выбор, утверждает он, потребует учета мнения других людей обо мне и ограничит меня в выборе.

Здесь Сартр вводит в свою речь категорический императив Иммануила Канта (действуйте только так, как вы хотели бы, чтобы действовали все). Переход от «выбора того, что лучше для меня» к «мой выбор — модель для всего человечества» подвергался критике как «неубедительный». Аргумент слаб, потому что Сартр не отвечает на вопрос, почему то, что лучше для меня, также лучше для всех остальных. Бег на марафоне полезен для некоторых людей, но это не повод думать, что все должны их бегать. Кроме того, Сартр отвергает идею общей человеческой природы, но утверждение «ничто не может быть хорошим для кого-либо из нас, если оно не хорошо для всех» имеет смысл только в том случае, если мы разделяем некий общий стандарт того, что означает «лучше», что требует понимания того, что лучше для всех людей, и подразумевает общую человеческую природу.

Более того, Сартр никогда не отвечает: почему меня должно волновать, если все поступают так же, как я? Можно сказать: «Я выбираю быть эгоманьяком. Конечно, по меркам других людей это довольно зло, но я создаю свои собственные ценности, и это просто мой выбор. Я остаюсь самим собой». Если вы ответите на вопрос Сартра о системе сдержек и противовесов: «Что бы произошло, если бы все делали то же, что и я?», сказав: «Но не все так поступают», то, по мнению Сартра, вы будете «бороться с нечистой совестью».

Тем не менее, эгоманьяк может сказать: «Да, каждый должен следовать своим желаниям, пусть преследует, мне всё равно». Сартр рассуждает так, будто последовательность каким-то образом требует от меня уважения к свободе других людей, но это не заложено автоматически в саму концепцию свободы. Гитлер, кажется, верил, что делает страстный, обдуманный выбор во благо себе и человечеству, и считал, что было бы хорошо, если бы все поступали так же, как он. У Мэгги Талливер и Сансеверины совершенно противоположные моральные принципы, но Сартр говорит, что они одинаковы, потому что обе стремятся к свободе. Критерием хорошего выбора по Сартру является его подлинность – обдуманность, осознанность, отсутствие злого умысла. Но подлинный эгоманьяк и подлинный святой оба проходят проверку.

Сартр так и не завершил работу по этике (за исключением заметок, опубликованных посмертно). В «Этике двусмысленности» (1947) Бовуар исходит из другой предпосылки: свобода всегда обусловлена ​​обстоятельствами. Человек, родившийся в бедности, выросший в условиях угнетения или лишенный образования, сталкивается со структурно иной экзистенциальной ситуацией, чем та, которую предполагает лекция Сартра. Доступный выбор уже, издержки выбора против течения выше, а муки свободы могут быть полностью вытеснены муками выживания. Желание обрести собственную свободу обязывает вас бороться за условия, которые делают возможной свободу других людей. Хотя Сартр признавал наличие обстоятельств, его версия этих обстоятельств менее конкретна, чем те социальные структуры, на которых настаивает Бовуар. Для Бовуар обязательство перед свободой других не нужно привносить в текст, поскольку оно вытекает из серьезного понимания того факта, что свобода всегда проживается в условиях, формируемых другими. Свобода без учета ее условий — это скорее принятие желаемого за действительное, чем философия.

Сартр понимал, что его философия звучит мрачно, но, как он настаивал: «нет более оптимистичной доктрины, поскольку она утверждает, что судьба человека заключена в нем самом». Мы создаем себя, проецируя себя на цели, выходящие за пределы наших собственных возможностей. Человек никогда не бывает завершенным. Осознание этого придает человеку достоинство.

Мы не выбирали быть здесь, в этом мире или в это время, но мы должны выбрать свой образ жизни в нем.

Книга «Экзистенциализм — это гуманизм» получила дальнейшее развитие в виде психологического пособия по самосовершенствованию под видом философии. Одна из центральных тем — это открытие себя как архитектора собственной жизни. Это работает, потому что побуждает людей брать жизнь в свои руки, принимать решения самостоятельно и не чувствовать себя ограниченными социальными категориями или тем, что, по мнению других, они должны делать. Сартр дает людям философскую свободу для самосовершенствования вопреки миру. Это может звучать претенциозно, но это также дает силы.

Лекция носит психологический характер, поскольку она освещает модели обвинения других и перекладывания ответственности на других. Она показывает, что нельзя уклониться от ответственности, даже если кажется, что это возможно. Один из важнейших посылов Сартра заключается в том, что мы ответственны за каждый свой выбор, а также за каждый свой отказ от выбора. И наши действия значат нечто большее, чем мы сами, потому что наш выбор формирует общество. Каждый из нас подает пример, пусть даже и в небольшой степени.

Лекция Сартра была полемичной, нашла отклик во всем мире, и к ней стоит вернуться, потому что она остается наиболее доступным путем к некоторым из самых сложных вопросов о свободе, моральной ответственности и о том, что значит быть человеком. Сартр оставляет нам мысль о том, что мы не выбирали быть здесь, в этом мире или в это время, но мы должны выбирать свой способ жизни в нем. Ничто не может спасти нас от самих себя, что мрачно только в том случае, если вы путаете спасение с свободой воли. Проецирование и потеря себя — это то, как вы узнаете, кто вы есть. Переживание муки выбора — это хорошо. Спросите себя: что, если бы все делали так, как делаю я; куда я ищу утешения, когда мне следовало бы сидеть в мучениях; и что значит жить без оправданий? Как однажды сказал Сартр: «Единственный способ учиться — это задавать вопросы».

ИСТОЧНИК: Aeon https://aeon.co/essays/re-reading-sartres-lecture-existentialism-is-a-humanism