ПОЧЕМУ УЧЕНЫМ НУЖНО ЗАБЫТЬ ПРО ЭТИКУ И ЭСТЕТИКУ

01.04.2021
415

После Тридцатилетней войны и Ньютона наука стала развиваться невиданными темпами и до сих пор не намерена их сбавлять. По мнению историка и философа науки Майкла Стревенса, это случилось потому, что ученые исключили из своих дискуссий этику, эстетику, философию и теологию и поставили во главу угла чистую эмпирику.

Юлия Штутина

Такой отказ буквально от всего человеческого далеко не всем дался легко — но тем интереснее и драматичнее стал соответствующий этап научной истории. Именно ему посвящена пока не переведенная на русский язык книга Стревенса, о которой Юлия Штутина рассказывает в рамках совместного проекта «Горького» и премии «Просветитель».

Те, кому доводилось хоть немного погружаться в современную философию науки, наверняка задавали себе вопрос, с кем они — с Карлом Поппером или с Томасом Куном? Во что верить: в выбор наилучшего объяснения по мере фальсификации прочих или в смену парадигм, которая наступает под тяжестью нового знания? Майкл Стревенс, декларирующий свою идеологическую близость к Куну, пользуется методами Поппера и создает занимательный и многообещающий синтез, который обходит узкие места в концепциях обоих философов науки.

Сэр Карл Раймунд По́ппер (нем. Karl Raimund Popper28 июля 1902 — 17 сентября 1994) — австрийский и британский философ и социолог. Один из самых влиятельных философов науки XX столетия. Поппер наиболее известен своими трудами по философии науки, а также социальной и политической философии, в которых он критиковал классическое понятие научного метода, а также энергично отстаивал принципы демократии и социального критицизма, которых он предлагал придерживаться, чтобы сделать возможным процветание открытого общества.
К. Поппер является основоположником философской концепции критического рационализма. Он описывал свою позицию следующим образом: «Я могу ошибаться, а вы можете быть правы; сделаем усилие, и мы, возможно, приблизимся к истине»[7].

Стревенс — профессор Нью-Йоркского университета (NYU). Там он читает вводные курсы по философии науки и ведет аспирантские семинары по проблемам индуктивной логики, логического эмпиризма и т. д. До «Машины знания» он опубликовал три монографии, посвященные комплексным системам и вероятности, соотношению эмпирических данных с научными гипотезами. «Машина знаний» — его первая книга, адресованная широкой аудитории.

То́мас Сэ́мюэл Ку́н (англ. Thomas Samuel Kuhn18 июля 1922ЦинциннатиОгайо — 17 июня 1996КембриджМассачусетс) — американский историк и философ наукиСтэнфордская философская энциклопедия называет Куна одним из самых влиятельных философов науки XX столетия, возможно, самым влиятельным. Его книга «Структура научных революций» является одной из самых цитируемых научных книг за всю историю науки[5].
Согласно Куну, научное знание развивается скачкообразно, посредством научных революций. Любой критерий имеет смысл только в рамках определённой парадигмы, исторически сложившейся системы воззрений. Научная революция — это смена научным сообществом объясняющих парадигм.

«Доверять следует <…> рассуждениям только в том случае, если они окажутся в согласии с явлениями». Этот вполне современно звучащий тезис был сформулирован в IV в. до н. э. и принадлежит Аристотелю. А вот что писал в конце XVII века Исаак Ньютон: «Причину же этих свойств тяготения я до сих пор не мог вывести из явлений, гипотез же я не измышляю. Все же, что не выводится из явлений, должно называться гипотезою, гипотезам же метафизическим, физическим, механическим, скрытым свойствам, не место в экспериментальной философии. <…> Довольно того, что тяготение на самом деле существует и действует согласно изложенным нами законам, и вполне достаточно для объяснения всех движений небесных тел и моря». Наконец, уже в наше время Ричард Фейнман сказал: «Опыт, эксперимент — это единственный судья научной «истины». Аристотеля и Ньютона разделяют две тысячи лет, Ньютона и Фейнмана — меньше трехсот. Говорят они как будто об одном и том же, но на самом деле между Аристотелем и Ньютоном — бездна, а между Ньютоном и Фейнманом — прямая дорога, рассуждает Стревенс. Где же проходит водораздел, в чем принципиальная разница?

Майкл Стревенс- профессор философии Нью Йоркского университета

В привычных историях науки мы найдем перечень достижений, которые безусловно помогли развитию астрономии, биологии, физики, математики: новые технологии изготовления и обработки стекол для телескопов и микроскопов, печатные станки и многое другое. Такие списки, однако, не объясняют всех достижений научной революции XVII века: да, для Галилея и Ньютона необходимы были успехи математики, но для скачка химических дисциплин они не нужны; достижения Бойля и Гюйгенса непредставимы без развития атомизма, но глубокие знания о взаимодействиях молекул необязательны для создания теории эволюции.

Стревенс сравнивает подходы Аристотеля и Ньютона. Оба они стремились к созданию общей теории движения тел. Но Аристотелю, в отличие от Ньютона, необходимо было постоянно подвергать эмпирические наблюдения философским проверкам. Ньютон же удовлетворялся строгими количественными проверками: многочисленными, последовательными и очень детальными. Ему было мало широких мазков для описания общих принципов движения планет, ему нужны были подробные объяснения различий в траекториях, описанных Кеплером.

Накопление эмпирических данных, внимание к мельчайшим деталям, вся эта скучная, монотонная, напрочь лишенная поэзии работа — и есть суть научного метода. Но работает он, по мнению Стревенса, только тогда, когда соблюдается «железное правило». В коротком виде оно состоит из двух частей: во-первых, споры ученых должны решаться только при помощи эмпирических проверок, во-вторых, выбор между двумя гипотезами должен быть продиктован экспериментом или измерением, причем эксперимент или измерение планируются так, чтобы предполагаемым результатом стало подтверждение одной из гипотез, но не обеих сразу.

Речь идет, в сущности, о процедурном консенсусе. На поверхности — это довольно простая вещь. В действительности, она требует выполнения четырех условий:

1) все участники консенсуса, то есть ученые, договариваются о том, что оперируют понятием «объяснительная сила» (способность теории описывать свой предмет);

2) публичная научная дискуссия и частное научное мнение строжайше разграничены;

3) главное требование к публичной научной дискуссии — объективность;

4) научная дискуссия относится только к результатам эмпирических проверок, а не к философской связности, теоретической красоте и т. д.

Условия для выполнения «железного правила» Стревенса сами по себе несложны, но они появились недавно. Своим существованием они обязаны научному сообществу, а точнее, тому обстоятельству, что это сообщество — социальный институт, а не «голем, хрустальная туфелька, птица-неврастеник или коралловый риф».

Стревенс подчеркивает, что этому социальному институту свойственны внутренние противоречия и непоследовательность, и напоминает о замечательном исследовании лабораторной жизни, проведенном в 1970-х французским антропологом Бруно Латуром. Латур наблюдал за учеными в лаборатории Роже Гиймена, лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине 1977 года. Антрополог пришел к выводу, что сотрудники лаборатории были в состоянии договориться о методологии проведения эксперимента, но не о методологии объективной оценки результатов: в ход шел «их моральный, психологический, политический и культурный багаж». Однако «железное правило» Стревенса учитывает неустранимую субъективность: ученым не надо договариваться о том, что их исследования этичны и (или) внутренне красивы. Им нужно только договориться о том, каким объективным образом можно получить эмпирические данные и как их интерпретировать.

Следовать этому правилу между тем тяжело. Стревенс подробно разбирает казус Артура Эддингтона, британского астрофизика, наблюдавшего за солнечным затмением 1919 года. Данные Эддингтона должны были подтвердить правоту Эйнштейна и его общей теории относительности. К тому же Эддингтон хотел скорейшей оттепели в британско-германских научных кругах. Когда же результаты параллельного эксперимента в Бразилии показали данные, отличные от предсказанных Эйнштейном, Эддингтон счел «не свои» результаты неправильными потому, что они мешали его политической и теоретической программе. Еще пример (у Стревенса их намного больше): великий Луи Пастер тоже не брезговал ненаучными методами для дискредитации своих соперников. Его знаменитый спор с натуралистом Феликсом Пуше о невозможности самозарождения жизни стал важной страницей в истории науки, только в примечаниях к этой странице редко вспоминают, что комиссия французской Академии наук, призванная разрешить спор между учеными, целиком состояла из сторонников Пастера. Пуше отказался участвовать в таком ангажированном диспуте.

Стоит еще раз вспомнить, что научное сообщество — социальный конструкт, и его участники могут быть движимы ненаучными резонами. Тот же Пастер, кумир ученых всей Европы (не говоря уже о Франции, где его только что на руках по улицам не носили) едва не остался один-одинешенек в Высшей Нормальной школе, когда запретил студентам и преподавателям курить в помещениях. Слушатели, лаборанты и ученые дружно пригрозили Пастеру, что сейчас они это учебное заведение покинут и не вернутся никогда. Запрет на курение пришлось отменить. Какое это имеет отношение к науке? Да никакого, если говорить о чистых результатах экспериментов. Только этих результатов добиваются не абстрактные ученые единицы, а живые люди со своими научными, религиозными, эстетическими, да хоть бы и гигиеническими убеждениями. Работают они в контексте современных им общественных и прочих норм. И все эти факторы влияют на научный процесс. Следовательно, все субъективные вводные должны быть исключены любой ценой — в том числе полной, по сути, дегуманизацией.

Стревенс полагает, что эта дегуманизация — иррациональна (увы, он не дает строгого определения рациональности в книге). Но выросла эта идея исключения этики, эстетики и прочего из науки из объективной исторической необходимости. После Тридцатилетней войны жители Западной Европы оказались подданными двух режимов: церковного и светского. Залогом выживания — в первую очередь, интеллектуального — стало непреложное (железное, собственно говоря) правило: никогда не смешивать эти две сферы. Для Аристотеля такая ситуация была бы немыслима, для Ньютона она стала спасением. Великий физик в 1675 году оказался на грани профессиональной катастрофы: кембриджский Тринити-колледж, к которому принадлежал Ньютон, требовал, чтобы его преподаватели в течение семи лет принимали сан священника. Ньютон, родившийся в лоне англиканской церкви, к этому времени не разделял англиканской доктрины и ни при каких обстоятельствах не согласился бы отказаться от своей точки зрения. Конфликт по церковной линии означал бы для него потерю места в колледже и непоправимый урон репутации. К счастью, влиятельные друзья сумели донести тонкость ситуации до короля Карла II, и тот разрешил Ньютону не принимать сан. Таким образом, Ньютон остался при своих еретических воззрениях, но они никак и никогда не смешивались с его занятиями физикой и математикой.

Стревенс, сам преподаватель, завершает книгу воззванием к другим педагогам: проповедуйте (не объясняйте, не рационализируйте) будущим ученым скромность и непредвзятость, пугайте их грехами спекуляции и самолюбования. Спасение от больших несчастий — пандемий, изменения климата и прочего — зависит от успехов науки. Но для того чтобы эта машина знаний успешно функционировала, с ней должны работать люди, готовые вынести свои идеалы и предубеждения за скобки. Определенно, это полезный совет, и его стоит принимать во внимание не только физикам с биологами, но и гуманитариям. Хотя бы иногда.

P. S.: Если есть книга, которую надо срочно перевести на русский язык и издать большим тиражом, то это «Машина знания». Таково объективное и лишенное эмоций мнение автора этого текста.Flip

ИСТОЧНИК: ГОРЬКИЙhttps://gorky.media/reviews/pochemu-uchenym-nuzhno-zabyt-pro-etiku-i-estetiku/

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *