«ЛИТЕРАТУРА СОВЕТНИКОВ» И РОССИЙСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ ВЕКА ПРОСВЕЩЕНИЯ: АНТИМАКИАВЕЛЛИСТСКОЕ ВЛИЯНИЕ*

174

Константин Бугров Институт истории и археологии Уральского отделения РАН, Уральский федеральный университет, Екатеринбург, Россия

Американская исследовательница С. Уиттакер, анализируя российскую социально-политическую мысль XVIII  в., предлагает оригинальную концепцию ее развития через понятие «литературы советников», в  рамках которой отечественная элита того времени разрабатывала светскую легитимацию монарха как преобразователя, законодателя и  «агента истории», а  монархии – как наилучшей для общества формы правления.

Истоки этого жанра можно проследить вплоть до античных текстов Сократа и Ксенофонта, в Средние века он оформился как традиция «княжеских зерцал», описывавших черты идеального государя при помощи авторитетных цитат из  грекоримских авторов и отцов церкви, а также из исторических примеров [Forhan, ch. 2].

«Зерцала» говорили в основном о моральных качествах государей и об их мудрости, а  не  о  правах и  привилегиях [Blaydes, Grimmer, McQueen, p. 4]. Российская традиция, согласно Уиттакер, в  основном описывала государей как правителей, избегающих преобразований и  придерживающихся «старины» [Whittacker, p. 31].

Переломным моментом стало царствование Петра I, который выступил в новом качестве деятельного царя-реформатора: в политической культуре XVIII столетия и Петр, и его наследники представали как преобразователи, способные не только защищать страну и утверждать веру, но и созидать новое, трансформировать страну ради блага подданных. На протяжении XVIII  в. «литература советников» в  диалоге с  властью вырабатывала все новые ролевые модели: Уиттакер полагает, что артикулированный в литературе образ хорошего монарха служил своего рода политической программой. Развивая диалог с элитой, российская монархия шаг за шагом двигалась от преобразующей монархии Петра к «законной монархии» Екатерины II, а от нее – к такой монархии, где закон стоит выше государя, к «конституционному порядку», в котором диалог власти и общества через литературу оказался бы заменен институциональным участием общества во власти. Способность российских мыслителей и литераторов публично артикулировать различие между хорошим монархом и тираном Уиттакер считает ключевой точкой на этом пути, ведущей от «княжеских зерцал» к конституции [Whittacker, p. 187–189]. Трактует оду как политическую программу и  российская исследовательская традиция [Гуковский, с.  170–178; Абрамзон, Петров, с. 415].

Российская политическая мысль XVIII  в. проводила различие между общим благом и  корыстной политикой, уверенно формируя образ идеального правителя: за общее благо радеет мудрый монарх, и это ведет его к процветанию, корыстную политику проводит злой тиран, и это ведет его к гибели. Однако черты идеального монарха, которые охотно рисовали авторы многочисленных наставлений и панегириков, соответствовали практике государственного управления. Такого рода язык был предназначен для оправдания политического status quo, но  не  для разработки конкретных советов. Ведь долг защищать обездоленных и  способствовать процветанию – а  именно так обычно описывали идеального правителя авторы от  Я. П.  Козельского и А. П. Сумарокова до Г. Р. Державина [Лаптева, с. 63–64] –не предполагал альтернативного мнения, которое бы обосновывало равнодушие по отношению к обездоленным и разорение подданных. Такая установка могла появиться на  страницах «литературы советников» разве что в  устах нарочито порочного и  злобного человека, лишенного нравственного чувства. Образ добродетельного государя, появлявшийся на страницах «литературы советников», презентовал монарха таким, каким он должен был бы быть в целях легитимации [Whittacker, p. 85], но легитимация с помощью дескриптивного идеального образа предполагала не  столько анализ, сколько внушение подданным уважения к  социально-политическому status quo как к  порядку, который наилучшим образом отвечает Божественному и естественному установлению, справедливости и блаженству.

Граф (с 1730) Ге́нрих Иога́нн Фри́дрих Остерма́н (нем. Heinrich Johann Friedrich Ostermann), в России — Андре́й Ива́нович; (30 мая [9 июня1686Бохум — 20 [31] мая 1747Берёзов) — один из сподвижников Петра I, выходец из Вестфалии, фактически руководивший внешней политикой Российской империи в 1720-е и 1730-е годы. Придерживался политики союза со Священной Римской империей и стал одним из авторов союзного договора 1726 года. Занимал пост вице-канцлера и первого кабинет-министра. В 1740 году был произведён в чин генерал-адмирала, но после переворота 1741 года попал в опалу и был лишён чинов и титулов.

«Литература советников» в  строгом смысле – не  иллюстративно-панегирическая, а  аналитико- критическая, она была ориентирована на описание механизма и обоснование предлагаемого решения. В жанровом отношении она была многообразна – от  докладных записок до журнальных статей. Как замечал один из «мозговых центров» империи А. И. Остерман: «К тому нет никакой причины, для чего бы мнения своего не сообщить другому, да то к порядочному и основательнейшему учреждению кажется еще и необходимо» [цит. по: Лысцова, с. 73]. Хорошо известна специфика «литературы советников» на разные темы(1) – внешняя политика, финансы и экономика, социальная политика, военная организация; эти вопросы изучаются сквозь призму истории права, истории государственного управления, истории политической мысли, военной истории. Надо, однако, подчеркнуть, что существовала в этом пространстве «литературы советников» еще и традиция советов об искусстве править людьми, связанная с традицией «княжеских зерцал», пережившая в XVI–XVII вв. важные изменения.

* * *

Никко́ло Макиаве́лли (Макьявелли, итал. Niccolò di Bernardo dei Machiavelli3 мая 1469 годаФлоренция — 22 июня 1527 года, там же) — итальянский[8] мыслитель, политический деятель, философписатель, автор военно-теоретических трудов. Макиавелли занимал в правительстве Флоренции несколько должностей, самая значимая из которых — секретарь второй канцелярии, отвечавшей за дипломатические связи республики. Ключевым произведением Макиавелли считается «Государь». Однако его политические взгляды куда лучше отражают «История Флоренции» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», характеризующие его как сторонника республиканских идей, а не «сильной руки государя»

Трактат Н. Макиавелли «Государь» (1532) совершил своеобразный переворот в  европейской социально- политической мысли, постулировав для правителя возможность преступить этические нормы христианской морали (утверждавшиеся, в частности, всей предшествующей традицией «княжеских зерцал») ради политической эффективности, «государственного интереса». Этот аргумент стал большим вызовом для европейской политической культуры, а имя самого Макиавелли вскоре оказалось наряду с именами Гоббса и Спинозы одним из трех «запретных имен» политической теории Нового времени [Israel, p. 35]. Вновь возникшее интеллектуальное течение можно охарактеризовать (с долей условности) как антимакиавеллизм.

К  предшественникам антимакиавеллистов можно отнести гуманистов XVI столетия, таких как Эразм Роттердамский, Х. Вивес или А. де  Гевара, автор знаменитых «Часов государей» («Reloj de Principes», 1529), а также ряд других испанских и португальских политических мыслителей – С. де Тальяду, Б. Филипе, Ф. Фурио Сериоля [Di Salvo]. Все они проводили грань между истинным государем и тираном, разбирали обязанности государя по отношению к  подданным, а  также вырабатывали набор необходимых истинному монарху черт. Однако на  фоне разгоравшихся религиозных войн и  формирования модерного государства с  его гипертрофированным властным аппаратом в  политической теории все большее значение получала тема «государственного интереса», которая ассоциировалась в  первую очередь с  Макиавелли. Видный исследователь темы Р. Берли называет эту интеллектуальную традицию антимакиавеллистской, хотя возможны и другие именования – так, О.Э. Новикова полагает, что литературу, посвященную проблеме «государственного интереса», можно называть постмакиавеллистской [Новикова, с. 268]. Сам Берли хотя и старался придерживаться узкого фокуса в  изучении антимакиавеллистов (отобрав в  конечном счете для своего анализа лишь шесть авторов XVI–XVII вв. – Дж. Ботеро, Ю. Липсия, П. де Рибаденейру, А. Контцена, К. Скрибани, Д. Сааведра Фахардо), все же рассуждал и о более широкой традиции: «Характерной чертой антимакиавеллистской традиции было стремление встретить Макиавелли на его собственных позициях, то есть в сфере практики. Его повестка, как доказывали антимакиавеллисты, вовсе не сохраняла, а разрушала государство…Их намерением было показать, каким образом правитель, действующий в  соответствии с  жесткими христианскими принципами, способен создать могучее государство и быть успешным политически» [Bireley, p. 27]. Основной массив антимакиавеллистских работ на  рубеже XVI–XVII  вв. создали авторы из  католических стран ‒ Испании, Италии, южных областей Германии и Нидерландов. Это трактаты Дж. Ботеро, А. Поссевино, П. де Рибаденейры и ряда других авторов; в те же годы работу «Политика» («Politicorum», 1589) издал нидерландский философ Ю. Липсий, которого тоже обычно относят к числу антимакиавеллистов. На протяжении 1-й половины XVII в. эту традицию углубляли и развивали различные авторы (2), в том числе Ф. де Кеведо, А. Контцен, К. Скрибани, Т. Боцио ди Губбио и многие другие; завершение этого периода связано с сочинениями Д.  Сааведры Фахардо «Политические наставления. Идея политико-христианского государя» («Empresas Políticas. Idea de un príncipe político cristiano», 1640) и Б. Грасиана-и-Моралеса «Герой» («El heroe», 1630).

Как подчеркивает Кв.  Скиннер, дебаты подогревались острым религиозным противостоянием. В  противовес Макиавелли, подменявшему мораль переменчивым «государственным интересом», католические богословы-томисты утверждали, что сообщество людей основано на рационально познаваемом естественном праве и что легитимной является только власть, основанная на согласии подданных [Skinner, p. 138–143, 163–164]. Вскоре, однако, они обнаружили, что данный тезис действует только на тех, кто и так уже разделяет концепцию естественного права, и принялись атаковать Макиавелли, используя его же собственный категориальный аппарат [Vilar]. По этой причине антимакиавеллистские наставления конца XVI–XVII вв. постулировали приоритет государственного интереса, одновременно стараясь христианизировать его с опорой на моральные максимы отцов церкви и античных мудрецов, на цицероновское уравнивание полезного и нравственно прекрасного [Howard].

К  примеру, Ботеро опровергает утверждение Макиавелли о  том, что казаться религиозным выгоднее, чем быть таковым: поскольку нельзя долгое время убедительно притворяться, правителю все-таки выгоднее быть религиозным, а  не  казаться таковым [Мархинин, с.85]. Ботеро «критикует не  столько безнравственность Макиавелли, сколько политическую неэффективность его рецептов» [Иванова, с. 92]. Однако, признавая важнейшими добродетелями государя умеренность и благоразумие, он с помощью понятия «государственный интерес» все же обосновывает закономерность исключений из следования моральному порядку ради сохранения государства. Сходной стратегии придерживался и другой влиятельный автор данного круга Ю. Липсий [Новикова, с. 269–270], чья «Политика» была тесно связана с традицией «княжеских зерцал» [Van Gelderen, p. 210].

Пу́блий (или ГайКорне́лий Та́цит[коммент. 1] (лат. Publius Cornelius Tacitus, или Gaius Cornelius Tacitus; середина 50-х — ок. 120 года) — древнеримский историк, один из самых известных писателей античности, автор трёх небольших сочинений («Агри́кола», «Германия», «Диалог об ораторах») и двух больших исторических трудов («История» и «Анналы»).

К рубежу XVII–XVIII вв. на смену «княжеским зерцалам» пришли руководства для придворных, преобразовавшие христианизированный государственный интерес антимакиавеллистских трактатов в практическое руководство для политиков о собственном интересе, персональной политической успешности [Soll, p. 51–52]. Важнейшим посредником выступал популярный в  Европе  XVI–XVII  вв. Тацит: критикуя жестокости тирании, тацитизм «фокусировал внимание на отношениях придворных, сенаторов и других аристократов с ревнивым и  бдительным государем, применяя вполне макиавеллистский режим описания жестокого и  опасного политического мира, который был частью универсальной структуры власти» [Pocock,p. 351]. Среди наиболее популярных наставлений такого рода был знаменитый «Карманный оракул» («Oraculo manual», 1647) уже упомянутого Б. Грасиана-и- Моралеса. Не меньшее значение имел и жанр политического романа, ярчайшим примером которого стали «Приключения Телемака» («Les aventures de Telemaque», 1699) Ф. Фенелона, о пять-таки опиравшегося на антимакиавеллистскую традицию. Уже в XVIII в. прусский король Фридрих II написал (при деятельном участии Вольтера) своего рода итоговую антимакиавеллистскую работу европейского Нового времени – трактат «Анти-Макиавелли” («Anti- Machiavel», 1740).

«Зерцала», предназначенные для легитимации власти государей, постепенно превратились в  наставления по  управлению «государственным интересом» в свете христианской морали, а затем и в руководства по  практике придворной жизни, весьма востребованные в среде элит государства Нового времени. Объединяющим элементом выступало не доктринальное единство, а фокус на проблеме гармонизации «государственного интереса» (который мог представать также как личный интерес придворного, втянутого в систему жесткой конкуренции и борьбы) и этической христианской добродетели.

В  XVIII  в. антимакиавеллистский интеллектуальный арсенал, наработанный за  полтора столетия европейскими мыслителями, оказался доступен российской публике. Самого Макиавелли в России XVIII в. не издавали, хотя в среде придворно- административной элиты имели хождение как его рукописные переводы, так и тексты, изданные на разных европейских языках [Юсим]. Это не мешало его зловещей репутации циничного и  коварного советника тиранов.Российская публика могла знакомиться с текстами античных авторов, византийскими наставлениями Агапита и императора Василия Македонянина. Сочинения гуманистов XVI  в. Эразма Роттердамского, Х. Вивеса, А. де Гевары имели хождение как в рукописях, так и в печати. В частности, русский перевод «Часов государей» Гевары появлялся в отрывках на страницах журналов «Доброе намерение», «Праздное время в  пользу употребленное» и  «Полезное увеселение» в 1759–1764 гг., эти отрывки позднее были изданы отдельными сборниками в 1786 и 1789 гг. [Рак, с. 16–17], при этом в 1773–1780 гг. сочинение Гевары было издано и полностью. Трактаты Дж. Ботеро, П. де Рибаденейры и Ю. Липсия переводились на русский, но не издавались печатным способом, имея хождение в рукописях. Наконец, «Карманный оракул» Б. Грасиана издавался на русском языке трижды (3); в 1792 г. в печати появилась также его антимакиавеллистская поэма «Герой» («El  Heroe», 1637). Кроме того, антимакиавеллистские труды достаточно широко были представлены в  рукописях (4) Из «классиков» антимакиавеллизма, перечисляемых в работе Р. Берли, на русский не переводились только А. Контцен и К. Скрибани.

Еще более популярными в  России были наставления для придворных. Так, хождение в  рукописях имел анонимный «Breviarium politicorum», приписывавшийся авторству знаменитого французского министра Дж.  Мазарини и  подражавший «Oraculo manual» Грасиана [Snyder, p. 148‒152] (5) Другое сочинение подобного рода –опять-таки «близкая по своему характеру» к «Oraculo manual» [Баренбаум, с. 90] книга «Истинная политика знатных и благородных особ» («La veritable politique des personnes de qualite», 1692) авторства французского писателя Н. Ремона де Кура – была переведена В. К. Тредиаковским и четырежды переиздавалась на протяжении XVIII в. Целый ряд наставлений для придворных имеется и в библиотеке А. Д. Меншикова [Саверкина, Сомов, с. 206–208].

Наиболее же популярным среди авторов, которых можно отнести к антимакиавеллистской традиции, был Ф. Фенелон. Труды Фенелона на русском, французском и иных языках, рукописные и печатные, присутствовали в библиотеках Я. В. Брюса, Д. М. Голицына, А. Ф. Хрущова, М. В. Ломоносова [Коровин], Паниных, да и вообще практически во всех библиотеках (6) Кроме того, во 2-й половине XVIII в. большой популярностью пользовался Фридрих II, чей «Анти- Макиавелли» вышел отдельным русским изданием в переводе Я. Хорошкевича в 1779 г.

Проблематика, которая волновала антимакиавеллистов, вызывала у творцов отечественной «литературы советников» определенный интерес, поскольку дать политический совет и означало оценить государственную деятельность в свете моральных принципов христианства. К этой проблематике обращались церковные авторы – от Феофана (Прокоповича) до  выдающихся ораторов екатерининской эры Гавриила (Петрова) и  Платона (Левшина). Медленнее в  процесс втягивалась светская государственная элита: хотя российские придворные читали «Политическое завещание» Ришелье, «Breviarium politicorum» или «Карманный оракул», они не торопились сами отметиться в данном жанре. «Духовная» В. Н. Татищева, которая по содержанию и форме вполне может считаться антимакиавеллистским наставлением придворному, ходила только в  рукописи. Во  2-й половине XVIII  в. статус политика и  политической деятельности рассматривается и раскрывается в сериях биографических и поучительных текстов, включая компиляции из иностранных текстов и того же Грасиана; в обобщающих философских эссе и трактатах – например, авторства Я.  П.  Козельского, А.  П.  Сумарокова, М.  М.  Щербатова; в  политических романах и  политической  же драматургии – от  «Хорева» (1747) А.  П.  Сумарокова до  «Вадима Новгородского» (1793) Я. Б. Княжнина. Подчеркнем два важных момента, связанные с проблематизацией политического в России века Просвещения.

Во-первых, это проблема отношений между государственным интересом и  христианской моралью. Феофан (Прокопович) в  «Слове в день вшествия на всероссийский престол императрицы Анны Иоанновны» (1733) провозглашал, что короны раздает Бог, и яростно критиковал «печальный мрак и  туман сумозбродных мозгов, которым мнится, или паче снится, будто  бы верховная власть на  вещественной только силе основанна стоит» [Феофан Прокопович, с. 3]. Спустя 30  лет, в  1762  г., екатерининские приближенные, доказывавшие в  «Обстоятельном манифесте» право новой императрицы на  трон, мастерски комбинировали аналитические соображения о  «государственном интересе» с моралистским анализом, предполагавшим, что в борьбе за власть Екатерине понадобились не искусство политика, а  жертвенность и  упование на  Бога [Манифесты, с.  219–221] (7) Еще 30 лет спустя М. М. Херасков, рассуждая на страницах политического романа «Полидор, сын Кадма и Гармонии» (1794) о политических злоключениях «плавучего острова». Терзит, описывал ужасы анархии и гражданской войны, которые обрушились на остров из-за смерти государя и  перехода власти к  алчным политикам-республиканцам (намек на  Французскую революцию), и  показывал, как стараниями Полидора и нового царя Орзана на острове возрождается Божественный естественный морально обоснованный порядок – отеческая монаршая власть. И хотя для прекращения кровопролития приходится применить Божественный дар (волшебный щит), Орзан показывает себя не только добрым и любящим подданных монархом, но и искусным правителем, ловко манипулирующим их аффектами [Херасков, с.  78–80]. Конечно, часть российских авторов продолжала мыслить властное поле в категориях духовного возрождения [Приказчикова, 2018, с. 724].

Во-вторых, это проблема статуса политика и  политической деятельности. Критический взгляд советника-аналитика мог разрушать то, что создавал панегирист – так «работающий над своими записками в  конце 60-х – начале 70-х годов Шаховской не  побоялся одним из первых разрушить блестящий гинекратический миф о “дщери Петровой”, созданный поэтическим талантом М.  Ломоносова» [Приказчикова, 2019, с. 123]. Конечно, критический анализ мог оказаться небезопасным делом для самого советника. Иллюстрацией служит неудачная попытка кабинет- министра А.  П. Волынского выступить в  роли советника-антимакивеллиста при императрице Анне Иоанновне. По мнению К. Осповата, попытка Волынского публично заговорить о политике столкнулась с пониманием политики как arcana imperii, разглашение которой является вредным для государства и  по  этой причине заслуживает жестокой кары [Осповат].

Не случайно Екатерина II, снабжая текст «Путешествия из Петербурга в  Москву» А.  Н.  Радищева язвительными заметками, идентифицировала главу «Спасская полесть» (повествующую об  ослеплении государя и  неспособности его править) как антимакиавеллистское риторическое ухищрение оскорбленного придворного, возможно, желавшего быть советником: «Довольно доказывают намерение, для чево вся книга написана, подвиг же сочинителя, об заклад биться можно, по которому он ее надписал, есть тот, для чево вход не имеет в  чертоги; можно быть, что имел когда ни  на  есть: а  ныне не  имея, быв с дурным и следовательно, с неблагодарным сердцом, подвизается пером… Но оробел наш враль, ежели ближе царя был, он бы инако запел» [цит. по: Бабкин, с. 157]. Сакрализованная власть постоянно грозила обернуться к советникам и сановникам своей «сверхчеловеческой» стороной, пусть даже речь шла не о реальном, а о символическом ее перераспределении.

Изучения в отечественной политической истории достойны не только политические программы, конфигурации властных институтов и реформы, на которые обычно обращено внимание исследователей. Заслуживает внимания и сам статус политика, его трансформации в зависимости от времени и контекста; придворная политика, к примеру, отличается от парламентской. Подобный анализ с неизбежностью должен задействовать интеллектуальный инструментарий, связанный не только с Макиавелли, но и с поколениями мыслителей, старавшихся «приручить» опасные мысли великого флорентийца.

1 Литература по  вопросу исчисляется десятками наименований, но  мы отметим два примера последних лет – те, что показывают, насколько это широкое поле: с  одной стороны, работу Я.  А.  Лазарева о переплетении риторических ухищрений малороссийской элиты, боровшейся за  дворянские привилегии, с  попытками гетмана К.  Г.  Разумовского и  его союзника канцлера М.  И.  Воронцова утвердиться в роли ведущих придворных-советников [Лазарев, с. 73, 79]; с другой – исследование С. В. Польского о том, как поиск секулярных аргументов в ходе дворцовых переворотов в России XVIII в. привел к складыванию новой рациональной культуры, в которой придворные начинали воспринимать себя «стацкими мужами» и политиками [Польской, с. 473].

2 Завершение гражданских войн во Франции и консолидация монархии при Людовике XIII привели к тому, что Макиавелли начал играть новую роль – из мишени для критиков правительства он превратился в центральную фигуру политической пропаганды со стороны короны. В этом духе писали публицисты, близкие к Ришелье, – Ж. Гез де Бальзак, Ж. де Сильон и Ф. де Бетюн, а Г. Ноде, библиотекарь всесильного кардинала, даже создал трактат «Политические рассуждения о государственных переворотах» (Considerations politiques sur les coups d’etat», 1639), в котором развивал идеи Макиавелли об автономии политики от морали [Klerk, p. 31]. Однако при Людовике XIV подобного рода сочинения оказалась вытеснены панегирической литературой.

3 Перевод «Oraculo manual» (1647) был выполнен в 1742 г. С. С. Волчковым, который использовал французский текст; французский перевод, в свою очередь, был выполнен А. де ла Уссе и получил название «L’homme de court», которое воспроизвел и Волчков («Придворный человек»).

4 «Empresas politicas» Д. Сааведры Фахардо переводились на русский язык дважды, но оба раза осталось в рукописи; переводы этой книги были представлены в библиотеках Петра I [Мурзанова, Боброва, Петров] и Д. М. Голицына [Градова, Клосс, Корецкий], в коллекции Александро-Невской лавры [Родосский, с. 363]. Интересно, что в 1738 г. Г. Амазаспян издал в Венеции перевод этого трактата Фахардо на армянский язык [Арамян]. «Политика» Ю.  Липсия, насколько мы знаем, не  переводилась на русский язык, зато другое его сочинение, «Увещания и приклады политические» («Monita et exempla politica», 1605), было распространено в России 1-й половины XVIII в. в рукописных переводах – оно находится в составе собрания Синода [Протасьева, с. 57], в библиотеках Д. М. Голицына и А. П. Волынского. Было известно в России и сочинение П. де Рибаденейры «Трактат о религии и добродетелях» (1595), рукописный перевод которого имеется в  фондах РГАДА [Бугров, Киселев, с.  318–319]. Крупнейшая и  наиболее хорошо изученная библиотека политической литературы России 1-й половины XVIII в. – книжное собрание Д. М. Голицына –была настоящим хранилищем антимакиавеллистских текстов. Здесь присутствовали русские переводы Ботеро, Липсия, Сааведры Фахардо, а также «De imperio virtutis sive imperia a veris virtutibus non a simulatis debent» (1593) Т. Боцио ди Губбио; эта книга, впрочем, переведена на русский не была [Юсим, с. 325]. Любопытно, что в голицынском собрании имелся и труд последовательного макиавеллиста А. Клапмария «О тайнах вещей посполитых» («De arcanis rerum publicarum», 1605), оказавшего сильное влияние на крупнейшего последователя Макиавелли в XVII в. Г. Нодэ [Soll, p. 48‒49]. Библиотека Стефана (Яворского) включала латинские тексты Ботеро, Липсия (№  537), Беллармина (№  470), Сааведры Фахардо (№  547). Также тут отмечен Макиавелли как автор сочинения «Utrum licet tyrannis rebellare?» – возможно, фрагмента классического сочинения традиции монархомахов «Vindicae contra tyrannos» (1579) [Lewitter, p. 502]. Каталог библиотеки кабинет-с екретаря И.  Эйхлера, члена кружка А. П. Волынского, вовсе не фиксирует книг антимакиавеллистской традиции, кроме Фенелона и  книги итальянского юриста Ф.  Паччиани «Об  искусстве хорошего управления народом» («Dell’arte di governare bene i  popoli», 1607), близкого к ней [Фундаминский]. В библиотеке Я. В. Брюса присутствовали английский перевод трактата упомянутого уже макиавеллиста Нодэ («Political considerations upon Refin’d Politicks», 1711), а также французский перевод Грасиана, выполненный А. де ла Уссе под заглавием «L’homme de cour» [Савельева, с. 115], и нидерландские переводы антимакиавеллистских сочинений Ф. де  Кеведо «Vida de Marco Bruto» (1644) [Савельева, с. 181] и А. де Рогана «Le parfait capitaine» (1631); последнее имелось также и на немецком. «L’homme de cour» имелся и в библиотеке А. Ф. Хрущова [Пореш, с. 266]. Германские антимакиавеллисты – такие как Контцен или Конринг –отсутствуют в известных нам рукописях; интересно при этом, что русский перевод «Politicorum» Контцена имелся в библиотеке московских царей XVI в. [Белокуров]. В книжных списках встречаются близкие к ним политические авторы XVII столетия [Weber, p. 123‒126], например Б. Целларий, чья работа «Политика нравоучительная» («Politica succincta», 1621) имелась в собрании Голицына (ОР Q.II.71), ученик Липсия и поклонник Контцена Н. Вернулей [Bireley, p. 161], польский антимакиавеллист А. Фредро, а также И. Фельвингер.

5 Оно присутствует в собраниях РГБ и в РНБ ‒ книга имелась в собрании Д. М. Голицына [Градова, Клосс, Корецкий].

6 Сюда следует добавить близкого к Фенелону К. Флери: хотя его антимакиавеллистская работа не выходила на русском, перевод другого его сочинения «О выборе и способе учения» («Livre Traité du choix et de la méthode des études», 1687) был издан на русском в 1796 г. и содержал главы, посвященные политике [Киселев]. Русские переводы Флери были доступны и в рукописях: так, в собрании Санкт-Петербургской духовной академии имелся «Grand catechism historique» (1679), переведенный в 1751 г. архимандритом Иоасафом (Хотунцевским) под названием «Катехизм исторический» (1751) [Родосский, с. 120].

7 Можно полагать, что макиавеллистским аргументом в ситуации 1762 г. было бы признание Петра  III необходимой жертвой «государственного интереса», которую более энергичный претендент на престол принес не колеблясь (интересно, что именно такой устрашающий аргумент был выдвинут в приписываемом Екатерине II трактате «Антидот», вышедшем на французском языке анонимно в 1770 г.), тогда как последовательный антимакиавеллизм трактовал  бы бескровное разрешение кризиса как результат искусства Екатерины, соединившей свои выдающиеся политические качества с  моральным совершенством. В этой логике и выдержано повествование манифеста о перевороте, несмотря на введение в текст Провидения как действующей силы: жертвенная стратегия Екатерины, бывшая морально обоснованной, оказалась и практически успешной, одновременно наилучшим образом соответствуя государственному интересу.

Список литературы

Абрамзон Т., Петров А. Одические версии «общественного договора» в России XVIII в. // Quaestio Rossica. Т. 5 2017 № 2 С. 406–424. DOI 10.15826/qr.2017.2.233.

Арамян А. Г. Габриел Амазаспян – переводчик «Золотой книги Марка Аврелия» (XVIII в.) // Լրաբեր Հասարակական Գիտությունների

Бабкин Д. С. Процесс А. Н. Радищева. М. ; Л. : Изд-во Акад. наук СССР, 1952

Баренбаум И. Е. Издание французской переводной книги в России во второй четверти XVIII в. // Книга в России до середины XIX века. Л. : Наука, 1978 С. 87–95.

Белокуров С. А. О библиотеке московских государей в XVI столетии. М. : Тип. Г. Лисснера и А. Гешеля, 1898 XVI, 336, DXXVIII с.

Бугров К. Д., Киселев М. А. Естественное право и добродетель : Интеграция европейского влияния в российскую политическую культуру ХVIII века. Екатеринбург :Изд-во Урал. ун-та : Университет. изд-во, 2016 480 с.

Градова Б. А., Клосс Б. М., Корецкий В. И. К истории Архангельской библиотеки Д. М. Голицына // Археографический ежегодник за 1978 год. М. : Наука, 1979 С. 238‒253.

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII века. Дворянская фронда в литературе 1750-х – 1760-х годов. М. ; Л. : Изд-во Акад. наук, 1936 236 с.

Иванова Ю. В. Инверсия этико-риторической аргументации и рождение raggione di stato // Рацио.ru. 2012 № 7 С. 86–94.

Киселев М. А. Гоббс как знаковая фигура в российских политических текстах

XVIII – начала XIX века // Вестн. Оренбург. гос. пед. ун-та. 2018 № 3 (27). С. 107–120 DOI 10.32516/2303-9922.2018.27.10.

Коровин Г. М. Библиотека Ломоносова: материалы для характеристики литературы, использованной Ломоносовым в его трудах, и каталог его личной библиотеки. М.; Л. : Изд-во Акад. наук СССР, 1961 491 с.

Лазарев Я. А. Место украинской казацкой элиты в составе российского дворянства в первой половине 1760-х гг. // Вопр. истории. 2017 № 3 С. 70–85.

Лаптева Ю. В. Образ идеального монарха в представлении дворянских мыслителей второй половины XVIII века // Российское общество: история и современность: сб. науч. работ студентов и аспирантов. Екатеринбург : Рос. гос. проф.-пед. ун-т, 2011Вып. 5 С. 61–66.

Лысцова А. С. «Для суще постоянного, безопасного и благополучного… нашего Отечества пребывания»: поиск путей решения кризиса престолонаследия в России в 1741 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2017 № 1 С. 64–81.DOI 10.21638/11701/spbu19.2017.105.

Манифесты по поводу восшествия на престол императрицы Екатерины II // Осмнадцатый век. М. : Тип. Т. Рис, 1869 С. 216–224.

Мархинин В. В. Политическая философия Джованни Ботеро: моральная эмансипация политики и (анти)макиавеллизм // Северный регион: наука, образование, культура. 2017 № 1 (35). С. 84–88.

Мурзанова М. Н., Боброва Е. И., Петров В. А. Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела библиотеки Академии наук. Вып. 1 XVIII век. М. ; Л. : Изд-во Акад. наук СССР, 1956 483 с.

Новикова О. Э. Политика и этика в эпоху религиозных войн: Юст Липсий (1547–1606). М. : РХТУ им. Д. И. Менделеева, 2005 395 с.

Польской С. В. «Истязание по натуральной правде» : Легитимация насилия и становление рационального политического языка в России XVIII века // Кембриджская школа: теория и практика интеллектуальной истории. М. : Новое лит. обозрение, 2018 С. 409–484.

Пореш В. Ю. Библиотека А. Ф. Хрущова (собрание преимущественно французских книг) // Книга в России до середины XIX века. Л. : Наука, 1976 С. 260–267.

Приказчикова Е. «Духовный рыцарь» И. Лопухин: диалог с властью и совестью //Quaestio Rossica. Т. 6 2018 № 3 С. 711–726. DOI 10.15826/qr.2018.3.323.

Приказчикова Е. Е. Изображение монархов в русской мемуарной литературе

XVIII века: в поисках образа идеального правителя // Гуманитарный вектор. 2019 № 5 С. 119–128. DOI 10.21209/1996-7853-2019-14-5-119-128.

Протасьева Т. Н. Описание рукописей Синодального собрания (не вошедших в описание А. В. Горского и К. И. Невоструева). Ч. 2 М. : [Б. и.], 1973 163 с.

Рак В. Д. «Часы правителей» в русских переводах XVIII в. // Сервантесовские чтения. Л. : Наука, 1985 С. 15–19.

Родосский А. С. Описание 432-х рукописей, принадлежащих С.-Петербургской духовной академии и составляющих ее первое по времени собрание. СПб. : Тип.Башкова, 1893 427 с.

Савельева Е. А. Библиотека Я. В. Брюса : каталог. Л. : БАН СССР, 1989 409 с.

Саверкина И. В., Сомов В. А. Реестр книг А. Д. Меншикова // Труды С.-Петербург. гос. ин-та культуры. Вып. 5 СПб. : Изд-во С.-Петербург. гос. ин-та культуры и искусств, 2010 С. 197–214.

Фундаминский М. И. Библиотека кабинет-секретаря И. Эйхлера // Книжное дело в России в XVI–XIX веках. Л. : БАН СССР, 1980 С. 43–65.

Херасков М. М. Полидор, сын Кадма и Гармонии : в 3 ч. М. : Тип. И. Зеленникова, 1794 Ч. 2 376 с.

Юсим М. А. Макиавелли. Мораль, политика, фортуна. Этика Макиавелли. Макиавелли в России. М. : Канон+ : РООИ «Реабилитация», 2011 668 с.

Bireley R. The Counter-Reformation Prince. Anti-Machiavellianism or Catholic

Statecraft in Early Modern Europe. Chapel Hill : L. : Univ. of Chapel Hill Press, 1990 309 p.

Blaydes L., Grimmer J., McQueen A. Mirrors for Princes and Sultans: Advice on the Art of Governance in the Medieval Christian and Islamic Worlds // J. of Politics. 2018 № 4 P. 1150–1167. DOI 10.1086/699246.

Di Salvo A. Spanish Guides to Princes and the Political Theories in Don Quijote //

Cervantes : Bulletin of the Cervantes Society of America. Vol. 9 1989 № 2 P. 43–60.

Forhan K. The Political Theory of Cristine de Pisan. Aldershot : Burlington : Ashgate, 2002 187 p.

Howard K. The Anti-Machiavellians of the Spanish Baroque: A Reassessment // LATCH : A J. for the Study of the Literary Artifact in Theory, Culture or History. Vol. 5 2012 P. 106–119.

Israel R. Enlightenment Contested. Philosophy, Modernity, and the Emancipation

of Man 1670–1752. Oxford ; N. Y. : Oxford Univ. Press, 2006 983 p.

Klerk M. Reason of State and Predatory Monarchy in the Dutch Republic, 1638–1675:The Legacy of the Duc de Rohan : Doctoral Thesis. Rotterdam : [S. n.], 2016 VII, 223 p.

Lewitter L. R. Peter the Great, Poland, and the Westernization of Russia // J. of the

History of Ideas. 1958 № 4 P. 493–506.

Pocock J. G. A. The Machiavellian Moment. Florentine Political Thought and the

Atlantic Republican Tradition. Princeton : Princeton Univ. Press, 1975 602 p.

Skinner Q. The Foundations of Modern Political Thought : 2 Vols. Cambridge :

Cambridge Univ. Press, 1978 Vol. 2 414 p.

Snyder J. Dissimulation and the Culture of Secrecy in Early Modern Europe. Berkeley ; Los Angeles ; L. : Univ. of California Press, 2009 312 р.

Soll J. The Reception of The Prince 1513–1700, or Why We Understand Machiavelli the Way We Do // Social Research. Vol. 81 2014 № 1 P. 31–60. DOI 10.1353/sor.2014.0006.

Van Gelderen M. The Machiavellian Moment and the Dutch Revolt: The Rise

of Neostoicism and Dutch Republicanism // Machiavelli and Republicanism. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1990 P. 205–224.

Vilar M. Le teoria de la simulacion de Pedro de Ribadeneyra y el “maquiavelismo de los antimaquiavelicos” // Ingenium. Revista Electrónica de Pensamiento Moderno y Metodología en Historia de las Ideas. 2011 № 5 Р. 133–165. DOI 10.5209/rev_INGE.2011. n5.36222.

Источник: https://elar.urfu.ru/bitstream/10995/93910/1/qr_4_2020_07.pdf

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *