Конец режима. Как пали три последние диктатуры Западной Европы

22.12.2023
316

В издательстве «Альпина Паблишер» вышла книга политолога Александра Баунова «Конец режима: Как закончились три европейские диктатуры». Автор рассказывает о конце трех последних диктатур Западной Европы — режимов Франко в Испании, Салазара в Португалии и «черных полковников» в Греции. Публикуем фрагмент из эпилога.

Испанская и португальская диктатуры пали совсем не тогда, когда сильнее всего отличались от демократий, а, наоборот, когда приблизились к ним. Кажется, что беспросветная бедность или крайняя жестокость — кратчайший путь к краху режима. Но тогда в Африке или Индии не прекращались бы революции, а Советский Союз должен был развалиться не при Горбачеве, а при Сталине.

Автократии часто рушатся не тогда, когда находятся на пике жестокости, а в авторитарной бюрократической фазе своего существования, когда цена несогласия для граждан ниже, а номенклатура теряет уверенность в том, что существующий режим необходимо беречь любой ценой и что он — лучшая гарантия ее собственного процветания.

Из этого ошибочно делать вывод, что чем дольше режим жесток, тем дольше он проживет. Само наступление бюрократической фазы диктатуры, отказ от тоталитаризма в пользу авторитаризма и различных смешанных форм — способ выживания режима. Он бы и рад не меняться, но, во-первых, максимально суровая форма перестает восприниматься гражданами как легитимная, во-вторых, она пугает саму элиту.

Больше всего на свете чиновники боятся быть наказанными начальством и потерять время и силы, инвестированные в карьеру и власть. Так держится управленческая вертикаль.

Но когда страна находится в жестком, мобилизованном состоянии, вероятность наказания, репрессий не только против оппозиции, но и против членов номенклатуры значительно выше. А граждане по мере старения диктатуры больше не связывают с нею надежд на обуздание старой элиты, которая, как им казалось, камнем лежит на пути к всеобщему процветанию. Теперь верхушка режима становится той самой элитой, на которую граждане обращают свое недовольство, и правящему классу диктатуры хочется перестать быть его единственным адресатом и с кем-то разделить недовольство граждан — например, с оппозицией, которая ничего не делает и поэтому всегда в выигрыше. Так авторитарная элита постепенно приходит к мысли, что оппозицию тоже нужно привлечь в политическое и управленческое пространство.

Главная причина успешного перехода последних диктатур Европы к демократии — время. С момента установления испанской диктатуры до перехода к демократии прошло 40 лет, жестокость революционной республики и националистического террора, как и бедствия гражданской войны, осталась в прошлом, и граждане больше не чувствовали непосредственной угрозы их повторения. Обмен свободы на мир и безопасность, лежавшие в основе диктатуры, работал все хуже. Мирная повседневность, которая постепенно восстановилась при Франко, перестала казаться достижением, требующим ежедневных жертв, она стала рутиной, и ушел страх, что спокойствие и мир исчезнут, если поменять власть.

Когда испанская монархия Альфонсо XIII пала в 1931 г., она казалась безнадежным докучным прошлым. Будущее представлялось молодым людям и их чуть более взрослым вождям в виде правления массовой революционной партии, левой или националистической, которое охватит все стороны жизни, отряхнет страну от застойного праха, вытащит попрятавшегося по углам обывателя навстречу свету, равенству и прогрессу.

Прошло всего 20 лет, и фаланга, массовая революционная партия, превратившаяся в единственную партию власти, выглядела чем-то невыносимо старомодным со своим пыльным реквизитом в виде орлов, стрел, факелов, вскинутых рук, уличных шествий, а традиционная парламентская монархия стала вполне привлекательным образом будущего. Будущее в виде мобилизованной на борьбу за место в мире страны состарилось быстрее своих изобретателей.

Тип режима, который в 1930-е гг. ассоциировался с модными социальными экспериментами, уже в 1950-е безнадежно протух, а к 1970-м смотрелся отчаянным анахронизмом — как и португальское «Новое государство» с его обширной империей во всех частях света. В Испании, Португалии и Греции все меньше оставалось тех, кто хотел противопоставлять свою страну остальным.

Франко, несмотря на нормализацию испанской повседневности, воспринимался на европейском континенте как ушедший от своевременного возмездия глава диктатуры фашистского типа. Начало холодной войны помогло Франко остаться у власти, и все же тень этой принадлежности к миру свергнутых злодеев преследовала его в последние четверть века его довольно мирного правления. А Салазара прикончила еще и его безнадежная борьба за удержание империи.

Чтобы сохранить власть в настоящем, Франко вводил новшества, которые работали на демонтаж режима в будущем. Экономические реформы укрепили режим, но трансформация экономики по образцу демократических стран Запада увеличила число граждан, для которых естественным завершением этого процесса стала бы трансформация политики в том же направлении. Мода, образ жизни, культура влекли испанцев в сторону более раскрепощенной Европы. Обычный конфликт отцов и детей здесь, как и в СССР, приобрел политическое измерение. Молодежи не было жаль государства, которое построили их отцы. Если в армии неудобно было быть коммунистом, в университете немыслимо стало оставаться франкистом.

Либерализация экономики привела к либерализации профсоюзной жизни. Появились коллективные трудовые договоры. Собственники и управляющие частных и государственных, национальных и иностранных компаний были заинтересованы в том, чтобы эти договоры соблюдались, поэтому вели переговоры с реальными представителями работников, а не с потерявшими влияние вертикальными профсоюзами. Так режим де-факто смирился с существованием независимых профсоюзов.

Время унесло и главу режима Франсиско Франко, как до него его португальского коллегу Антониу ди Салазара. Чем дольше страну возглавляет один человек, тем больше весь ее политический режим ассоциируется с этим человеком и тем труднее представить себе продолжение этого режима в неизменном виде без прежнего вождя.

Парадокс затянувшегося единовластия в том, что оно само собой настраивает людей на перемены после смены лидера. Второго Франко и Салазара быть не может, а раз их не будет, то и весь режим оказывается под вопросом. После ухода основателя режима у преемников в распоряжении не так много времени, чтобы либо жестоко оборвать надежды на перемены, либо оправдать их — и то и другое с риском для себя. Ведь люди скорее готовы терпеть старый порядок, пока жив его основатель, чем отсутствие назревших изменений, когда основателя больше нет во главе страны.

Смерть Франко подогрела надежды на перемены, и новый глава государства Хуан Карлос вместе с настроенной на реформы частью верхушки, во главе которой встал Адольфо Суарес, не успел разочаровать население. Их стремительные действия поставили оппозицию перед жестким выбором: присоединиться к реформам или перейти на более радикальные позиции, перестав представлять большинство граждан, которое дорожило социальным миром. Быстрая эволюция, начатая изнутри режима, оказалась эффективной защитой от революции и опрокидывания элиты. Убедившись в серьезности затеянных правительством перемен, оппозиция менялась в ответ и избежала опасности захлопнуть себя в ловушке прошлого, из которой успешно выходила власть.

В Португалии было иначе. Проблемой диктатора-реформатора Каэтану стало то, что он во второй половине своего шестилетнего правления был скорее диктатором, чем реформатором. В отличие от Хуана Карлоса и Суареса, он не оправдал надежд на быстрое и честное обновление государства.

Тем не менее большинство португальцев в начале 1974 г., в принципе, готовы были еще подождать и понаблюдать за усилиями властей. Они не любили свой режим, но и не ненавидели его настолько сильно, чтобы взбунтоваться.

Но одна из профессиональных корпораций Португалии была готова терпеть меньше других — это кадровые офицеры среднего звена. Их посылали на войну, которая не пользовалась популярностью. В этой войне не просматривалось победного конца, а правительство не предлагало для нее политического завершения. Кадровые офицеры были обижены несправедливым решением правительства уравнять с ними выпускников гражданских вузов. Офицеры проделали в режиме брешь изнутри, и в пролом ринулись остальные недовольные, превратив военный переворот в народную «революцию гвоздик».

Салазар ушел за шесть лет до смерти Франко, и его преемник раньше мог пойти по испанскому пути договорной демократизации. Марселу Каэтану начал движение в этом направлении, но затянул, а потом и вовсе повернул вспять. Не дождавшись реформ, граждане все больше свыкались с мыслью о неизбежной революции. Эта мысль, а потом и сама революция поначалу объединила людей, прежде чем на время жестоко их разделить. Испанская эволюция не сразу сплотила граждан так тесно, как «революция гвоздик» в Португалии, но зато и не развела так далеко по враждующим лагерям впоследствии.

Опоры трансформации

У Испании было несколько точек опоры, которые помогли удержаться на эволюционном пути и плавно повернуть от диктатуры к демократии. Это монархия, церковь и Европа. Две из них были и в распоряжении португальцев, но в португальских обстоятельствах этого не хватило.

Католическая церковь, в отличие от протестантской и православной, имеет свой духовный и управленческий центр вне национальных границ. Со Средних веков и до настоящего времени это представляло проблему для правительств тех стран, чье население исповедует католичество. В 1950–1960-е гг. римская церковь прошла через внутреннюю модернизацию и предпочла близость к народам близости к властям. Это укрепляло ее положение: правители приходят и уходят, а народы остаются. Для режимов Франко и Салазара это был вероломный удар в спину. Власть, черпавшая моральную легитимацию в поддержке церкви, ее лишилась.

Другой внешней точкой опоры для демократической трансформации Испании и Португалии была Западная Европа. Благодаря холодной войне Испании удалось выйти из изоляции и стать союзником западного лагеря на правах антикоммунистического авторитарного режима с рыночной экономикой. И все же большинство аналогичных прозападных диктатур находились в странах третьего мира. В Европе, где западные демократии и коммунистические диктатуры граничили, Португалия, Испания и недолгое время Греция были неприятным исключением, с которым сами западные страны хотели покончить.

Аккуратно подталкивая испанский и португальский режимы к либерализации, Европа и США, однако, не боролись с самими государствами.

Европейцы и американцы не ставили под вопрос территориальную целостность Испании, хотя для многих каталонцев и басков борьба за демократию была неотделима от борьбы за национальное самоопределение. То же касалось португальской метрополии без ее заморских владений.

Пятнадцать лет спустя во время демократизации Советского Союза и особенно Югославии многие западные лидеры вели себя иначе. Они соглашались принять сепаратистскую повестку региональных националистов за демократическую. Если бы мировое общественное мнение повело себя так в Испании, на ее месте могло бы возникнуть несколько государств, а транзит к демократии — оказаться более кровавым, даже с откатами Мадрида обратно к диктатуре.

Осуждая политическое устройство Испании и Португалии, Запад не считал эти страны своими противниками. Именно поэтому отчаянные попытки региональных сепаратистов выбить из западных правительств признание своих прав на отделение, используя демократическую риторику, не сработали. Европа и США не покушались на территориальную целостность уходящих диктатур даже во имя демократии. Напротив, они осознавали, что эффективно демократизировать Испанию целиком, а не ее отдельные части, можно только настаивая на демократизации всей страны в целом.

Если бы Европа и Америка отдали предпочтение региональным демократам, а не мадридским реформаторам, они могли бы столкнуть Мадрид обратно в авторитаризм. Именно это произошло в тех странах, которые Запад не считал своими друзьями, — Югославии и СССР. Испания и Португалия были анахронизмами, СССР и его сателлиты — противниками. Это определило менее бережное отношение к их территориальной целостности и в конечном счете их иную по сравнению с Испанией и Португалией судьбу.

Впрочем, если бы на месте Милошевича в Белграде был лидер, подобный Суаресу и Хуану Карлосу, а Ельцин в Москве, подобно им, старался сохранить единство страны, западные лидеры деликатнее отнеслись бы к старым границам обеих коммунистических федераций.

Третья опора мирной трансформации — возрожденная испанская монархия. Мирное обновление элит иногда сопровождает фигура монарха-реформатора. Мы привыкли к ним в XVIII и XIX вв., но такие встречались и в XX в. Франко тянул с выбором преемника, но, в отличие от Салазара, все-таки назвал и узаконил официального преемника при жизни и дал время большинству граждан свыкнуться с будущим главой государства. В испанской верхушке нашлось не так много людей, желающих бросить вызов Франко даже во имя спасения его собственных идей. Оппозиция также склонялась к тому, чтобы дать преемнику шанс, своего рода испытательный срок. Именно в этот период Суарес при поддержке короля и провел свою политическую реформу.

Как ни старался Франко не реставрировать прежнюю испанскую монархию, а своими руками учредить новую, у Хуана Карлоса был источник легитимности вне режима — его принадлежность к династии Бурбонов, правившей в Испании с начала XVIII в. и продолжавшей еще более давнюю монархическую традицию. Хуан Карлос был готов наследовать пост Франко, но не желал примерять на себя его роль европейского изгоя. Осознавая, что рана гражданской войны затягивается, Хуан Карлос не хотел, чтобы его правление ассоциировалось только с одной из сторон бывшего гражданского конфликта. По своим убеждениям, в силу возраста и ради возрождения монархии он сознательно шел к тому, чтобы стать «королем всех испанцев», возглавлять «коронованную республику», примиряя таким образом республиканцев с монархистами и националистами. У Португалии аналогичной опоры внутри страны не было.

Договорная демократизация в Испании сразу ставила определенные рамки и направляла энергию изменений по ограниченному коридору.

Нельзя договориться обо всем, но не договорившись ни о чем, невозможно осуществить переход к другому берегу — хотя бы потому, что неизвестно, где именно этот берег и какой именно берег другой. При переходе к демократии в Испании были вещи, которые с самого начала не ставили под сомнение ни реформаторское крыло власти, ни оппозиция. Это рыночная экономика, многопартийная демократия, принадлежность в широком смысле к западному миру. На спорные вопросы — монархия или республика; кому из претендентов быть на троне; легализовать компартию или нет — были даны ответы в процессе перехода. Открытым остался лишь вопрос о степени самостоятельности национальных и исторических автономий.

Португальская революция сразу сняла все ограничения, снесла все рамки и открыла все возможные пути. Освободительная энергия перемен стала распространяться, подобно взрыву, во все стороны. Неясно стало все, выбор расширился безгранично. Будет ли в стране представительная демократия или прямая, буржуазная или народная, как в странах советского блока, капитализм или социализм? Рыночная экономика или плановая? Частная собственность или национализация? Что такое свобода прессы — когда журналисты пишут что хотят или когда работники редакций решают, кто публикуется и выходит в эфир? Страна останется частью западного мира или нет? А если нет, примкнет к социалистическому блоку или к неприсоединившимся? Португалия превратилась в чистый лист и потратила уйму времени и энергии, чтобы вернуться к тому, что Испания на старте приняла в качестве фундамента для перемен. Испанцы смотрели на Португалию несколько свысока, но уроки из ее опыта извлекали. Реформаторы в рядах режима видели, что происходит, если делать слишком мало, оппозиционеры — что получается, если требовать слишком много.

Революция, моментальный, резкий выход освобождающей, разрушительной энергии, — это красиво, революции запоминаются. «Революция гвоздик» стала днем рождения новой Португалии, точкой отсчета новой жизни. В стране регулярно празднуют юбилеи революции, выпускают памятные монеты, проводят конференции. 25 апреля — официальный государственный праздник, День свободы. По проспекту Свободы к центру города в этот день спускается шествие участников событий 25 апреля, политиков, благодарных и просто любопытных горожан.

У Испании такой точки отсчета нет: не считать же датой освобождения смерть диктатора. Есть День конституции, как у всех конституционных режимов, но главный национальный праздник — День открытия Америки Колумбом. Впрочем, и в Португалии День свободы 25 апреля не стал главным национальным праздником. Задержавшаяся позже других в статусе империи Португалия противопоставляет «имперскому» испанскому празднику день своей великой культуры. День Португалии — это день смерти Камоэнса, самого известного поэта, писавшего по-португальски, создателя португальского литературного языка.

Революцией 25 апреля Португалия, несомненно, гордится и одновременно как будто немного стесняется этого своего отличия от остальных западноевропейских стран. Настоящая революция в Западной Европе в конце ХХ в., которая временно превратила Португалию в страну третьего мира, выбирающую между капитализмом и социализмом, диктатурой прогрессивных военных и демократией, смотрится диковинно. Возможно, поэтому наиболее радикальные деятели революции в итоге не заняли самых высоких мест в пантеоне национальной памяти.

ИСТОЧНИК: Нож https://knife.media/dictatorship-fall/

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *