В декабре 1513 года, Никколо Макиавелли написал небольшую книжку «Il Principe». За ней закрепился статус исключительного события в интеллектуальной практике. Считается, что Макиавелли порывает с магистральной тогда традицией в интерпретации социального порядка. Бог, подразумеваемый у Макиавелли под понятием «фортуна», может быть, и предполагает, но располагает – человек. Фортуна решает, хотя тоже далеко не всегда, кто окажется в позиции суверена, а все дальнейшее – уже дело рук человеческих. Cуверен не Бог, а человек.

Александр Кустарев

Считается также, что с Макиавелли начинается «научный» комментарий политического устройства общественного космоса. «Научность» его дискурса усматривается в том, что Макиавелли в своих рассуждениях исходит из наблюдаемой фактуры, пользуется приемом сравнения и делает обобщающие выводы.

Парадоксальным образом, как мы, я надеюсь, увидим, именно восхваляемая «научная» компонента трудов Макиавелли фактически так и не получила развития. За одним исключением, о котором пойдет речь.

Отчасти Макиавелли виноват в этом сам, подчеркивая поучительность своего трактата. Во второй главе он так и пишет: «Разберу, какими способами государи могут управлять государствами и удерживать над ними власть». И его рассуждения о власти, несмотря на все признаки зачаточной научности, остаются прежде всего нормативными.

Но нормативность нормативности рознь. Нормативный политический дискурс в принципе может быть ориентирован: 1) на желательный (идеальный) порядок; 2) на положительные качества агентуры власти; 3) на рекомендуемый образ действий агентуры власти.

Эти три аспекта нормативности соответствуют трем аспектам самой практики господства и правления, а они тесно коррелируют. Поэтому любая рекомендация в одном из аспектов может иметь и чаще всего, хотя и не всегда, имеет коннотации в двух других.

Нормативность дискурса Макиавелли ориентирована par excellence на образ действий агентуры господства. «Государь» – это методическое руководство к действию, учебник практической политики, аналогичный учебнику ведения военных действий, игры на скрипке или кройки и шитья. Макиавелли учит властителя быть «мастером своего дела», «профессионалом». Он учит его «доблести» (или «виртуозности») – virtù, как он сам выражается. Такого рода технически-оперативные поучения в «Государе» артикулированы открыто и прямо: либо эксплицитно в модальности указания, либо имплицитно как отсылки к образцам для подражания. В дальнейшем мы сосредоточимся на тех из них, что имеют важные коннотации в структурном плане. Это позволит нам увидеть, в чем собственно состоит вклад Макиавелли в политическую теорию. (Я оставляю для другого раза коннотации, связанные с характерологией, то есть все то, что обычно выстраивается вокруг его метафорических образов «лев», «лиса», «кентавр», и связанную с ними часть его рассуждений, имеющих отношение к понятию virtù.)

Прямых структурных рекомендаций Макиавелли не дает вообще. Что совершенно естественно, если вспомнить его очевидный «антиконструктивизм». Но ведь любые, а особенно стратегические социальные (и политические) действия сублимируются в социальные и организационные структуры, институты и учреждения, которые и создают структурный скелет порядка. Как же может выглядеть порядок, создаваемый агентом власти, который следует наставлениям Макиавелли?

Пытаясь себе это представить, спросим, кто же этот Il Principe – адресат поучений Макиавелли? Сам Макиавелли назвал свое сочинение «De Principatibus». Издателю это название показалось, вероятно, недостаточно броским, и он его персонализировал в надежде сделать трактат более привлекательным для публики. Это название корректирует смысл сочинения. Оно соблазняет читателя понимать протагониста трактата Макиавелли как «монарха». Во французской и английской версии «Il Principe» переводится «Prince», в немецкой «Fuerst», а в русской «Государь» или «Князь». Все эти понятия по смыслу тесно ассоциированы с политией, близкой к монархии. А в Европе как раз в это время образ власти почти без остатка сливается с образом монархии и европейское обыденное политическое сознание просто забыло все другие слова для обозначения суверенного властителя или главы государства. Этому помогает и то, что, по словам самого Макиавелли, он будет говорить в «Государе» не о республике, оставляя эту тему для другого раза. Но если не о республике, то тогда о чем еще? Типологические представления того времени знали республике одну альтернативу, и это была монархия. С таким предупреждением и издательским названием трактат Макиавелли кажется поучением именно монарху. Но на самом деле это не вполне корректно или даже совсем не корректно.

Но «Il Principe» Макиавелли – некоронованное «Его величество». Протагонист трактата Макиавелли не есть ни глава республики, ни глава монархии. Это фигура, еще не декорированная правовыми (конституционными), символическими и эстетическими одеждами. Это агентура власти в ее чистой функциональности. Это суверен, монократ, единовластный правитель, агент «единовластного правления», как говорит сам Макиавелли, то есть в чистом виде агентура «господства» (Herrschaft в словаре Макса Вебера). Это тот, кто распоряжается и кому подчиняются все остальные. Тот, с кем, как с тотемом, отождествляют себя все, кто признает его суверенитет и вместе составляют то, что можно назвать «единогосподский союз» (лексически самый близкий перевод термина ВебераHerrschaftsverband), то есть совокупность (ограниченное множество) агентов, признающих одну и ту же власть (один и тот же порядок). Макиавелли время от времени называет этого монократа «капитан». Мы могли бы его назвать, используя один из смысловых оттенков этого слова, также «полевой командир» («военком» – warlord), «руководитель», «предводитель», «вождь» («лидер»), «босс», «шеф», «главарь», даже, если угодно, «пахан».

Будь моя воля, я так и перевел бы название трактата Макиавелии – «Главарь». То, что это слово ассоциируется с уголовной практикой, вполне уместно. Потому что все единогосподские союзы в момент своего возникновения – банды, «бандобразования». «Банда» с ее «воровским законом» вообще архетип общественности (помимо семьи). Во что-то иное она превращается (когда и если превращается) в ходе стабилизации и дальнейшего существования – «отмывки».

Но, опять же, будь моя воля, я мог бы предложить еще более подходящее название для перевода Il Principe. Основания для этого мы находим по ходу чтения трактата Макиавелли. Важное свойство «государя» («главаря») в работе Макиавелли состоит в том, что он инициатор нового модуля господства – свойство, очень точно выраженное русским словом «начальник», идущим от понятия «начало». Между прочим, английский словарь дает это значение среди других толкований латинского слова princeps – chief, prince, но также prime mover;principatus переводится как rule, sovereignty, но также beginning, origin.

Конечно, называя агентуру господства «зачинателем», можно иметь в виду, что он всего лишь отдает приказы и издает законы, но словари подобных оттенков не предусматривают, и протагониста трактата Макиавелли мы можем рассматривать как зачинателя любого нового дела и, в частности, нового модуля господства, достигнутого в результате захвата («наезда»), переворота снизу или переворота сверху (тотальной реформы).

Любые сомнения на этот счет отпадают, как только мы обратим внимание на конкретных персонажей его трактата. Они все – «отцы-основатели», во главе с архетипическими персонажами Моисеем и Ромулом.

Бросается в глаза, что протагонист трактата Макиавелли есть не что иное, как агентура харизматического господства в типологии господства Вебера. А если так, то вполне уместно соотнести рекомендации Макиавелли с теорией (социологией) власти Макса Вебера.

И у Макиавелли, и у Вебера в центре внимания нестабильность вновь возникшего модуля власти. Макиавелли говорит об этом, цитируя Тацита: «Нет ничего более шаткого и преходящего, чем обаяние не опирающегося на собственную силу могущества». То, что здесь названо «обаяние», у Вебера обозначается как «харизма». И он тоже считал харизматическое господство недолговечным. Харизматическое господство, как он говорил, «сохраняет идеально-типическую чистоту» только, так сказать, in statu nascendi[1].

И Макиавелли, и Вебер заинтригованы проблемой стабилизации и продления этой хрупкой и уязвимой субстанции. Макиавелли предлагает харизматическому лидеру рецептуру выживания, исходя из успешных прецедентов. Вебер выясняет, как модуль харизматического господства стабилизируется, намечая траектории этой стабилизации на основании чисто умозрительной схемы и иллюстрируя этот процесс примерами из истории. Можно сказать, что Макиавелли дошел до уровня эмпирического обобщения, а Вебер сделал следующий шаг к уровню теории, основанной на дедуктивной аксиоматике.

Социология власти Вебера знает три умозрительно возможных «идеальных» типа легитимного господства: харизматическое, традиционное, легальное. И затем связывает их несколькими теоремами, вводя попутно еще одно понятие. Во-первых, всякий модуль господства возникает как харизматическое господство и затем стабилизируется в ходе традиционализации, легализации и процесса, который Вебер называет «рутинизация харизмы», – в результате любой реальный стабильный модуль господства смешивает все три типа легитимности. Во-вторых, рутинизация харизмы достигается в ходе создания базы существования господствующего слоя. В-третьих, рутинизация харизмы совершается в ходе борьбы между «властителем» и его «соратниками», а также между «живой» харизмой и рутинизированной харизмой – наследственной или институциональной.

У Макиавелли три типа господства не выделены как самостоятельные топики и тем более не рядоположены в систематической типологии (как у Вебера) и вообще не отрефлексированы как типы (тем более как идеальные) – но все они ему известны.

Более того, они сопоставляются с явной ностальгической симпатией к привычным (традиционным) типам и с надеждой на законодательно оснащенные модули господства, поскольку ими легче управлять. Например:

«Наследному государю, чьи подданные успели сжиться с правящим домом, гораздо легче удержать власть, нежели новому, ибо для этого ему достаточно не преступать обычая предков и впоследствии без поспешности применяться к новым обстоятельствам» (гл. 2).

«Завоевателю следует… лишь… сохранить прежние законы» (гл. 3).

«Почему царство Дария, завоеванное Александром, после его смерти не возмутилось против его наследников? […] Потому что завоеватель сохранил служебный аппарат власти; власть, опирающаяся на слуг, прочнее, чем власть, опирающаяся на ленных баронов» (гл. 4).

«Государства эти [церковные. – А.К.] опираются на освященные религией устои, столь мощные, что они поддерживают государей у власти независимо от того, как те живут и поступают. Только там государи имеют власть, но ее не отстаивают, имеют подданных, но ими не управляют; и, однако же, на власть их никто не покушается, а подданные их не тяготятся свои