Древнерусская культура и средневековая литература, фундаментальные труды о Великом Новгороде и об Иване Грозном, охватившая несколько десятилетий работа по изучению и прославлению самых разных аспектов отечественной истории, искусства и быта — мало найдется ученых ХХ века, которые оказали бы на гуманитарное знание такое влияние, как академик Дмитрий Лихачев.
«Это недоразумение»
В квартиру Лихачевых постучали, когда на улице было еще темно. На пороге стоял следователь ОГПУ, его интересовал 21-летний студент-филолог Митя Лихачев. Незваный гость был вежлив, сочувствовал родителям арестованного и даже поднес его отцу стакан воды. Потом начался обыск: следователь подошел к книжной полке и со знанием дела вытащил книгу Генри Форда «Мировое еврейство» в красной обложке. Лихачев-младший сразу сообразил, что дело плохо, ведь сдал его, скорее всего, университетский приятель, который неделей ранее был у него дома, рылся в книгах и задавал странные вопросы на тему антисоветчины.
Мать собрала Дмитрию сумку с вещами, и они попрощались на долгие годы
«Это недоразумение, скоро все выяснится, и я быстро вернусь», — пытался не падать духом Митя.
Разумеется, выполнить это обещание не было ни единого шанса.

Черный Ford газанул от подъезда, промчался по безлюдным улицам Ленинграда и совсем скоро причалил к дому предварительного заключения на Шпалерной. Там у Лихачева отобрали нательный крест, серебряные часы и несколько рублей.
Полгода в камере со вшами и клопами он потом назовет самым тяжелым периодом своей жизни. Ну, а тогда, 8 февраля 1928 года, Лихачев старался не пасть духом, не сломаться и преодолеть все выпавшие на его долю испытания.
Времена были еще не самые лютые: Лихачеву дали пять лет. Он оказался в Соловецком лагере особого назначения
Это было первое в СССР пенитенциарное учреждение такого рода, предвосхитившее развитие системы ГУЛАГ, но свою горькую славу обретшее под другой аббревиатурой — СЛОН. Там привыкший к общению с потомственной питерской интеллигенцией юноша оказался не только среди других политзаключенных, но и рядом с матерыми уголовниками со всей страны.
Вчерашнему студенту пришлось первое время спать под нарами — барак был перенаселен до невозможности. Лихачева направили на изнурительные общие работы: он пилил дрова, таскал грузы на пристани. И лишь крепость юношеского организма и неисчерпаемый оптимизм спасли его от трагической судьбы.
Поразительно, но принудительное водворение в незнакомый мир, живущий по законам жестокости и лицемерия, не повлияло на увлечение арестанта наукой.
Наблюдая за окружавшими его на Соловках зэками, он и здесь нашел интересную для себя тему и написал в заключении научную работу «Картежные игры уголовников»
К счастью, администрация лагеря довольно быстро обратила внимание на незаурядные качества Лихачева. Он был переведен на работу в криминологический кабинет — там требовалось изучать дела малолетних преступников, чтобы решить, кого из них можно направить в трудовую колонию. Рядом с будущим академиком над этим работал весь цвет Петрограда рубежа 1920-х: белогвардейцы трудились бок о бок с революционерами, царские прокуроры — с прогрессивными философами, поэты — с профессорами, была даже фрейлина последней русской императрицы Юлия Данзас.
«Я почти задыхался от жалости»
Лихачев родился в Петербурге в 1906 году и всю жизнь помнил еще ту, старую, императорскую Россию. Страна приходила в себя после проигранной японцам войны и революции 1905 года, конку понемногу вытеснял трамвай, а молодежь с рабочих окраин все сильнее увлекалась игрой в футбол. Еще восемь лет оставалось до Первой мировой войны — именно с ее началом, по признанию Лихачева, для него навсегда закончился рай беззаботного детства.
Личность мальчика во многом сформировали летние поездки с семьей на южное побережье Крыма
Позднее Дмитрий Сергеевич установил, что купался именно в том месте, где когда-то до него принимал водные процедуры сам Лев Толстой. В Крыму для юного Лихачева чувство природы слилось с чувством истории. Представляя себя артиллеристом, он лазал по Малахову кургану, и в его воображении всплывали сцены легендарной обороны Севастополя, от которой его отделяли всего лишь полвека.
Именно в этих поездках Лихачев очаровался крымскими татарами и их национальными нарядами и ритуалами, а также фундаментальной архитектурой дворцов сильных мира сего — Воронцовых, Юсуповых, Паниной. Проведенные в Мисхоре летние месяцы 1911 и 1912 годов Лихачев считал самыми счастливыми, и всю жизнь он был уверен, что Крым сыграл колоссальную роль в его эстетическом воспитании.
Лихачев отличался от ровесников любознательностью и тягой к новым знаниям. Он очень любил путешествовать. Уже в пожилом возрасте он гордился тем, что смог побывать во многих уголках земного шара. А закладывалось это стремление еще в детстве, за что Лихачев, бесспорно, должен благодарить своих родителей. Пока другие мальчишки не покидали своей улицы или даже двора, Митя ходил на пароходе по Волге, открывал для себя новые города, узнавал и пытался понять душу русского человека, наблюдая и за зажиточными купцами, и за простыми крестьянами.
Волга производила впечатление своей песенностью: огромное пространство реки было полно всем, что плавает, гудит, поет, выкрикивает. В городах пахло рыбой, разного рода снедью, лошадьми, даже пыль пахла почему-то ванилью. Люди ходили, громко разговаривая или перебраниваясь, торговцы выкликали свои товары, заманивали покупателей
Дмитрий Лихачев
На рынках он видел людей других национальностей — поволжских немцев, иранцев, татар, калмыков, чувашей, мордву, представителей народов Кавказа. Именно тогда, во время поездки по Волге, Лихачев сформировался как убежденный интернационалист.

И все же для него не было лучше места, чем родной Петербург. Впоследствии академик с завидной красочностью описывал повседневную жизнь столицы 1910-х — писал о том, как цокали по булыжной мостовой кобылы извозчиков и уже ходили трамваи, в которые набивалось несметное число народа: люди гроздьями вывешивались из вагона, и самые неосторожные даже разбивали лбы о расположенные вдоль путей столбы. А по утрам с окраин города доносились фабричные гудки. Слова «продукты» в современном значении еще не существовало, на рынок ходили за провизией, а продавцов называли приказчиками.
Очень часто в уличный шум и гам вмешивалась игра военных оркестров. Это по праздникам и выходным шли на службу в церковь целые полки или шла процессия по случаю похорон какого-нибудь генерала. На звуки маршей сбегались все окрестные мальчишки. Потребность в музыке у жителей того Петербурга, по свидетельству Лихачева, была невероятной.
Отец Лихачева, служивший столоначальником в Главном управлении почт и телеграфов, брал сына в церковь, куда уже провели электричество (это осуждали ортодоксально настроенные прихожане). Академик считал, что мог пересекаться там с Владимиром Набоковым. Писатель был на семь лет старше Лихачева и о будущей славе тогда не мог и помыслить.
Даже на Невском проспекте Лихачев подмечал шокирующие контрасты: блеск и великолепие парадного Петербурга тесно соседствовали с убогостью и нищетой
«Когда мы с отцом гуляли по Большой Морской и видели, как строят дом и носят тяжести на своих спинах обутые в лапти, чтобы не скользить, крестьяне, приехавшие в город на заработки, я почти задыхался от жалости и вспоминал с отцом «Железную дорогу» Некрасова», — писал академик.
Еще большее впечатление на маленького Митю производили ветераны армии Николая I — приезжавшие со всей России глубокие старики, которые собирались у памятника императору. Будущий филолог в принципе был наблюдателен: однажды он даже видел, как садится в трамвай Федор Шаляпин. Но запомнил его мальчик не из-за первой в жизни встречи со знаменитостью, а из-за бекеши — старинного пальто певца. Она была необычного синего цвета.
Позднее Лихачев очень переживал, что упустил не один шанс лицезреть звезд того времени: уступил другу свой билет на концерт того же Шаляпина, не пошел на творческие встречи с Есениным и Маяковским…
К несчастью, я не представлял себе тогда, как важно послушать поэтов и писателей, повидать их. Поэтому для меня учение в Ленинградском университете было временем упущенных возможностей
Дмитрий Лихачев
«Мы могли слышать беспорядочные выстрелы»
Революция и последовавшая за ней Гражданская война до неузнаваемости изменили облик и население Петрограда. Буржуазию прикладами винтовок выгоняли рыть траншеи и возводить баррикады, чтобы остановить армию генерала Юденича. Уже потом уцелевшая интеллигенция пробиралась в Финляндию на лодках контрабандистов или по льду Финского залива. В город тем временем хлынули толпы жителей села. И если кто-то ехал за удачей, то большинство бежало от голода, охватившего провинцию. Хотя и горожанам есть было нечего.
Юденич до Петрограда не дошел, кровавой бойни красных и белых на улицах столицы не случилось. Но отголоски смуты проявлялись даже в самом сердце города, не давая забыть о постигшем Россию несчастье.
«Открыв форточки в своей квартире на Лахтинской улице, мы ночами в 1918-1919 годах могли слышать беспорядочные выстрелы и короткие пулеметные очереди в стороне Петропавловской кре