Дмитрий Фадеев — практикующий психолог и преподаватель Гуманитарного института Российского нового университета (РосНОУ), супервизор, — последние годы целенаправленно занимается темой выгорания и в особенности тем, как оно устроено у людей из IT-сферы: от частной практики до исследований и попыток собрать из разрозненных подходов понятную, методологически выверенную схему профилактики и восстановления.

Дмитрий ФАДЕЕВ

От красивого термина к рабочей модели: почему так важна связка науки и практики

Когда Дмитрий Сергеевич рассказывает о своей траектории, она выглядит не как стандартный путь «психолог по призванию», а как довольно логичная сборка компетенций вокруг одной задачи: техническое первое образование (факультет информационных систем и технологий), затем второе высшее по психологии, магистратура по когнитивной психологии — и постепенный сдвиг от интереса к метафорам и ценностным ориентациям к работе с выгоранием как с повторяющимся запросом. Важный момент здесь даже не биографический, а методологический: по его словам, он довольно рано столкнулся с тем, что в реальной работе с людьми — с преподавателями, сотрудниками социальной сферы, айтишниками — существует множество психотерапевтических подходов, которые в целом подходят для лечения выгорания, но при этом не хватает именно структурированной и научно обоснованной инструкции, которую можно было бы эффективно прикладывать к профилактике и раннему распознаванию истощения. Поэтому в его исследовательской логике статья не является автономной публикацией для галочки: она должна служить основанием для методики, то есть быть мостом между теорией и практикой — с проверяемыми конструкциями и понятными компонентами, которые можно потом переводить в упражнения, рекомендации и тренинги. 

Отсюда и выбор рамок для исследования: модель выгорания К. Маслач (в российской адаптации Н. Водопьяновой) и модель эмоционального интеллекта Д. Люсина — тоже как более понятная и не перегруженная, но при этом содержащая те базовые элементы, которые можно сопрягать с практической работой. И когда он говорит, что результаты работы «вполне ожиданные», это звучит не как разочарование, а больше как верификация направления: связь симптомов выгорания с эмоциональным интеллектом в их выборке у представителей IT подтвердилась, а значит, в этой точке действительно есть рычаги, с которыми можно работать — и в терапии, и в профилактике. При этом внутри подтверждения обнаруживается то, что он называет «беспокоящим»: межличностный компонент эмоционального интеллекта (эмпатия, чувствительность к чужим состояниям) может не защищать от истощения, а подталкивать к нему, если человек при этом плохо управляет собственными эмоциями и не выстраивает дистанцию. 

«Ресурс» как слово, которое все понимают — и почти никто не может измерить

Когда в популярной психологии говорят о «ресурсном состоянии», создается впечатление, будто мы обсуждаем нечто почти физиологическое: как уровень сахара в крови или давление, только про психику. Фадеев признает, что сам термин ему удобен, но научно пока слишком пластичен: он предпочитает говорить о психоэмоциональном или психическом ресурсе, подчеркивая, что эмоциональная компонента в нем есть (через вовлеченность и мотивацию), но строго ответить, «что это такое», сложно не только ему, а психологической науке в целом, потому что речь идет о субъективно переживаемом истощении, которое мы чувствуем, но не всегда умеем положить на шкалу. Можно, конечно, попытаться редуцировать все к нейронным связям, к кратковременной синаптической депрессии, «охранительному торможению» или к дефициту нейромедиаторов, но он специально оговаривает, что это слишком узкий взгляд: человек не сводится к нейронам, а объяснения, которые работают на одном уровне, часто оказываются беспомощными на уровне жизненных решений, привычек и контекста. И вот тут появляется понятная метафора финансов: если человек способен интуитивно мыслить бюджетом, он начинает видеть и психологический бюджет — где ресурсы накапливаются, где утекли, где были бессмысленные траты, а где случились инвестиции (например, в отношения, в разговор, в поддержку), которые неожиданно приумножили внутренние силы.

Метафора для Фадеева — не украшение речи, а способ сделать видимым эмоциональное отношение и скрытый смысл: термин односложен, «понедельник — это понедельник», а метафора, например, «понедельник — это пожар!» сразу показывает, как человек к этому понедельнику относится, и это уже материал для работы. В этом же ключе звучит его личная претензия к самому слову «выгорание»: образ «сгоревшего» почти автоматически предполагает необратимость — сгорело, значит, уже не восстановить, и эта картинка может мешать человеку искать выход, потому что заранее закрывает возможность «починить» себя. В практике, говорит он, гораздо продуктивнее метафора истощения как увядания — когда человек рисует растение, которое загибается, и тогда следующий шаг становится естественным: выяснить, чего растению не хватает, — воды, солнца, удобрения, и уже из этого индивидуального образа вытащить смысл, который можно перевести в реальные действия, потому что если психика породила образ, то в реальности почти всегда найдется его функциональный аналог. 

Эмоциональный интеллект как матрица: когда эмпатия становится фактором риска

В разговоре Фадеев предлагает простую, но ёмкую схему эмоционального интеллекта Д. Люсина: есть понимание эмоций и управление эмоциями, и оба эти измерения делятся на «свои» и «чужие» — получается матрица из четырех квадратов, на которой удобно показывать, почему одни и те же качества при разных сочетаниях становятся либо защитой, либо уязвимостью. То, что в бытовом языке обычно называют эмпатией и считают безусловным плюсом, в его логике требует уточнения: слишком сильное понимание чужих эмоций — повышенная чувствительность, вовлеченность в эмоциональную картину другого — может ускорять истощение, если управление своими состояниями развито слабо. В таких случаях человек получает дополнительную нагрузку, но не имеет инструментов, чтобы с ней обходиться, особенно если вокруг много негативных эмоций. И наоборот, когда внутриличностное управление и понимание эмоций развиты хорошо, человек способен выдерживать дистанцию: он считывает чужое, но не растворяется в нем, и именно это — а не эмпатия как таковая — становится защитным механизмом. 

Один из самых интересных практических образов у Фадеева — «система раннего оповещения»: развитое понимание собственных эмоций позволяет поймать состояние на ранней стадии, когда это ещё не гнев, а раздражение, не апатия, а легкая отстраненность, и отреагировать до того, как эмоция превратится в проблему, управляющую поведением. Но у этой точности распознавания есть и ошибки, о которых он отдельно предупреждает: во-первых, можно тонко различать оттенки, но неправильно интерпретировать — не увязать эмоцию с потребностью и контекстом; во-вторых, можно не отличить своё от чужого, особенно в плотной среде, где эмоции заражают и формируют поле, из которого сложно вычленить, что именно сейчас происходит со мной, а что я просто подхватил. Отсюда его практический вопрос-якорь: «что было до того, как я это почувствовал?» — попытка вернуть эмоцию в причинно-следственную цепочку.

И наконец, ключевой навык, который он называет по-разному — контейнирование, рефлексивное самоосознание, — по сути описывает одну и ту же вставку между эмоцией и действием: когда человек не игнорирует переживание и не терпит его, а удерживает так, чтобы сохранить свободу выбора, чтобы эмоция не управляла им автоматически, а становилась материалом для решения, которое пойдет ему на пользу. Эта вставка — тонкая вещь: не подавление эмоций как таковое, а возможность наблюдать за собой из внутренней ячейки сознания, оставаясь в контакте с переживанием, но не отдавая ему руль. 

Почему у преподавателя выгорание выглядит иначе, чем у программиста

Когда Фадеев говорит о выгорании у айтишников, он не романтизирует «особую психологию программиста», но настаивает на том, что источники истощения действительно разные, даже если симптомы на выходе похожи: преподаватели чаще живут в режиме постоянной работы с чужими эмоциями и коллективным эмоциональным полем большого количества людей, нагрузка у них зачастую более равномерная, если нет классного руководства или иной ответственности, а сами они, по его наблюдению, в среднем экстравертированнее; программисты — чаще интровертированнее, когнитивно нагружены сильнее, работают в основном со своими эмоциями, а давление идет через дедлайны, аварии, поломки продукта и неравномерные пики нагрузки. В этом месте появляется важная деталь про эмоциональное охлаждение: у программиста оно может больше уходить в разочарование и депрессивную отстраненность, у преподавателя — в цинизм и холодность, в утрату способности видеть уникальность учеников. Происходит защитная реакция на перегруз, где психика пытается спасти человека ценой потери живого контакта в профессиональной роли. При этом есть то, что объединяет обе группы: редукция профессиональных достижений, глубокое сомнение в собственной компетентности, синдром самозванца — когда человек перестает верить, что он хороший специалист, и эта трещина в самооценке становится общим языком разных профессий. 

Различаются и способы компенсации: преподаватели, по его предположению, чаще выигрывают от социальной поддержки и групп, похожих на интервизию, где можно разделить опыт и получить поддержку от равных; программистам, учитывая культуру измеримости и рациональности, может быть важнее признание и такие формы обратной связи, в которых можно убедиться на уровне конкретных, проверяемых факторов. Но есть слой глубже эмоций — слой смыслов, потому что одним из симптомов выгорания становится потеря смысла. Тогда профилактика перестает быть разговором о тайм-менеджменте и превращается в попытку вернуть человеку ответ на вопрос «ради чего я это делаю». Причем ответ не универсальный, а персональный, завязанный на устройстве его мотивации и на том, что именно он считает ценностью в работе.

Отсюда его осторожная критика лечения выгорания сменой работы: новизна действительно может на время помогать, иногда на год, но если человек меняет место как бегство от дискомфорта, не понимая, к чему он пытается прийти, он рискует повторить тот же сценарий в другой декорации. В этом контексте Фадеев апеллирует к системе профессиональных мотивов В. Герчикова: одному важны профессиональные задачи, другой, «инструментал», честно работает за деньги, третий, «патриот», не может без ощущения команды, — и если человек с выраженной «патриотической» мотивацией оказывается в токсичном коллективе без сплоченности, он будет выгорать не из-за дедлайнов, а из-за того, что не реализует ведущий смысл, ради которого вообще находится в профессии. Он даже доводит эту линию до предельного примера — дауншифтинга, серфинга и внезапного «счастья», которое спустя время может смениться разочарованием и смысловым вакуумом, потому что теряется не только работа, но и контур развития, особенно в IT, где год без обучения может стать дополнительным стрессом из-за быстрого изменения отрасли и необходимости постоянно осваивать новое, включая инструменты на базе ИИ. 

Четыре опоры вместо формальных soft skills

Первое — управляемая эмпатия: способность понимать, откуда берутся мои эмоции и где граница между «моим» и «чужим», иначе эмпатия превращается в неконтролируемую нагрузку. Второе — контейнирование и рефлексивное самоосознание: не терпеть эмоцию, не подавлять ее и не игнорировать, а удерживать так, чтобы между переживанием и действием появлялась пауза, в которой можно выбрать реакцию, а не быть управляемым состоянием. Третье — управление отдыхом: рассчитывать на самовосстановление сегодня часто наивно, потому что скорость требований к себе выросла, и отдых становится не пассивной паузой, а набором целенаправленных действий по восстановлению сил.

В подтверждение тезиса про отдых Фадеев приводит маленький, но показательный опрос в своем канале: из 80 респондентов большинство (61%) описали отдых как расслабление и безделье, хотя, как он подчеркивает, даже на уровне школьных определений отдых — это именно целенаправленное восстановление, которому нужно учиться, а иногда — интенсифицировать. Просто спать бывает недостаточно, особенно когда человек одновременно работает, учится и физически не может позволить себе нужное количество сна.

И четвертое — смыслы: знание того, ради чего я работаю, как устроена моя мотивация, и что именно для меня является ведущим смыслом в профессии. Неудовлетворенный смысл — ранний индикатор риска: симптомы формирующегося выгорания трудно отличить от обычной усталости, а значит, если мы хотим замечать угрозу до того, как станет слишком поздно, нам нужен другой диагностический маяк, и смысловая неудовлетворенность может стать таким маяком. 

Фадеев предлагает почти бытовую, но точную аналогию со стоматологией: сильная боль — это уже поздняя стадия, а чтобы поймать проблему раньше, нужны инструменты наблюдения и профилактики. Ровно так же с выгоранием — если мы ждем момента, когда все очевидно, мы почти всегда опаздываем, потому что первые шаги выглядят как обычная усталость. Именно поэтому дисциплина управления ресурсами — в эмоциях, в отдыхе и в смыслах — становится обязательным навыком, предупреждающим долгую работу с психотерапевтом.

ИСТОЧНИК: Постнаука https://postnauka.org/longreads/157893