Каждая новая технологическая волна порождает всплеск тревоги о судьбе человеческого интеллекта. Печатный станок, телевидение, интернет, смартфоны — всякий раз общество опасалось, что очередное изобретение подорвёт способность людей думать самостоятельно.

Появление больших языковых моделей довело эту тревогу до предела: если машина умеет писать тексты, решать задачи и генерировать идеи, то зачем вообще напрягать собственный мозг? Владимир Спиридонов — доктор психологических наук, профессор и декан факультета психологии Института общественных наук РАНХиГС, заведующий Лабораторией когнитивных исследований — предлагает посмотреть на эту проблему без алармизма: с опорой на экспериментальные данные, а не на газетные заголовки.

Меняется ли психика: большой запас прочности

Вопрос о том, действительно ли технологии трансформируют человеческую психику, обсуждается сейчас активно и повсеместно — от академических конференций до родительских чатов. Формулируется он часто в совсем обыденных терминах: молодое поколение якобы устроено иначе, потому что с ранних лет имеет доступ к когнитивным гаджетам — так в современной литературе всё чаще называют устройства, берущие на себя часть интеллектуальной работы. Большие языковые модели (LLM) в этом ряду — крайний, наиболее мощный пример, но далеко не единственный: даже обычный смартфон с навигатором и голосовым помощником уже функционирует как внешний когнитивный протез. 

Однако большинство исследований, по словам Спиридонова, не обнаруживают радикальных изменений в психике человека, который ежедневно пользуется телефоном. Технологические революции, напоминает он, далеко не новость для нашего вида: за последние несколько тысяч лет человечество изобретало письменность, книгопечатание, калькуляторы и многое другое — и всякий раз психика справлялась. Владимир приводит наглядную аналогию из области восприятия: наши далёкие предки перемещались со скоростью нескольких метров в секунду, а современный человек водит автомобиль в десятки раз быстрее — и зрительная система, сформировавшаяся в совершенно иных условиях, успешно обрабатывает эту информацию. Более того, она справляется даже у пилотов боевых истребителей, летящих ещё на порядок быстрее. Психика, заключает исследователь, «сделана с большим запасом» — и пока нет оснований полагать, что этот запас исчерпан. 

Разумеется, отдельные работы всё же фиксируют некоторые сдвиги. Но пока мейнстрим когнитивной науки осторожен в выводах: изменения, если и существуют, невелики и укладываются в пределы адаптивных возможностей психики. Прежде чем объявлять о деградации, стоит разобраться, что именно показывают наиболее цитируемые эксперименты. 

Google-эффект: мы не глупеем, мы иначе запоминаем

Пожалуй, самое известное исследование на тему влияния технологий на память — это серия экспериментов психолога Бетси Спэрроу из Колумбийского университета, опубликованная в 2011 году в журнале Science. Эффект, который она описала, получил название Google-эффект, или цифровая амнезия: люди склонны хуже запоминать информацию, если знают, что смогут легко найти её в интернете. Спэрроу и её соавторы — Дженни Лю из Висконсинского университета и Дэниел Вегнер из Гарварда — провели четыре эксперимента, в каждом из которых участники по-разному взаимодействовали с информацией в зависимости от того, считали ли они её сохранённой в компьютере.

Казалось бы, вот оно — доказательство когнитивной деградации. Но Спиридонов предлагает вчитаться в результаты внимательнее: суть открытия Спэрроу не в том, что память у исследуемых ухудшилась, а в том, что у них поменялся предмет запоминания. Когда человек знает, что данные доступны в сети, он запоминает не саму информацию, а «адрес» — где именно она лежит, каким маршрутом до неё добраться. Память при этом продолжает работать исправно, просто усваивает другой тип доступа к знанию. Это скорее перераспределение когнитивных ресурсов, чем их утрата: память оптимизирует свою работу, отдавая приоритет навигации по доступным источникам, а не удержанию каждого отдельного факта. 

В психологии такой механизм описывается через понятие трансактивной памяти — системы, в которой запоминание распределено между несколькими агентами. Раньше мы помнили, что коллега разбирается в налогах, а сосед — в ремонте, и обращались к ним за нужной информацией. Теперь в эту распределённую сеть включился интернет, но сам принцип остался тем же. Сказать, что от этого изменяется сама память, по мнению Спиридонова, большое упрощение. 

Многозадачность: миф и реальность

Ещё один популярный сюжет — легендарная многозадачность молодого поколения. Считается, что люди, выросшие с наушниками в ушах и параллельно открытыми десятью вкладками в браузере, способны эффективно решать несколько задач одновременно.

Спиридонов описывает это убеждение как устойчивую иллюзию, которая не выдерживает экспериментальной проверки. Если речь идёт о по-настоящему когнитивно нагруженных задачах — например, одновременное чтение сложного текста и содержательный ответ на вопрос семинара, — результаты оказываются плачевными: у испытуемых наблюдалось множество ошибок и заметное замедление в рассуждениях. Параллельное выполнение таких операций вызывает, по его формулировке, «тяжёлый ступор». Прослушивание фоновой музыки, разумеется, не в счёт — это не то же самое, что реальная когнитивная многозадачность, требующая параллельной обработки двух потоков сложной информации. 

LLM: инструмент, а не замена интеллекта

В разговоре о больших языковых моделях Спиридонов подчёркивает, что ключевая задача пользователей — не защититься от замены человеческого интеллекта искусственным, хотя именно такие страшилки циркулируют и в сети, и в кабинетах законодателей, а нащупать разумные варианты взаимодействия с этим мощным инструментом: как формулировать запросы, как встраивать нейросети в рабочие процессы, как использовать их возможности, не утрачивая собственных навыков. 

Наука пока не знает решений для этой задачи: история взаимодействия человека и LLM слишком коротка, чтобы зафиксировать долгосрочные эффекты нейросети на психику. Возможно, «тотальное оглупление», как выражается Владимир, ещё не наступило просто потому, что прошло слишком мало времени с начала тренда на искусственный интеллект. Но и оснований для паники, по мнению эксперта, пока не видно: идея, что человечество непременно пострадает, не находит эмпирической поддержки. 

Кризис образования: чему учить, если всё можно найти в Сети

Если технологии и не меняют психику фундаментально, они, безусловно, ставят перед образованием вопросы — причём не впервые. Спиридонов обращает внимание на то, что кризис образования начался задолго до появления LLM: уже с развитием интернета сама концепция трансляции знаний через учителя оказалась под сомнением. Зачем запоминать даты и определения, если студент находит их за секунды через поисковик? 

Ответ, к которому приходит эксперт, много раз повторялся и его коллегами, и людьми, далёкими от психологии и нейробиологии: мы должны «учить думать». Однако этот лозунг чаще всего остаётся именно лозунгом — красивой фразой, за которой не стоит внятного содержания. Что именно значит «учить думать» на практике? Исследователь предлагает свою версию, опираясь на опыт подготовки психологов. 

Психология как область знания принципиально отличается от физики или химии тем, что в ней нет единой доминирующей теории — нет аналога общей теории относительности или таблицы Менделеева. Теорий много, и качество образования определяется тем, способен ли он выбрать подходящую теоретическую рамку для конкретной ситуации. Спиридонов использует метафору систем отсчёта: хороший специалист — это тот, кто владеет множеством таких систем и понимает, в каких условиях какая из них будет работать. Это навык, который невозможно делегировать искусственному интеллекту: машина не оценит уникальную конфигурацию прикладной или исследовательской задачи, потому что окончательного описания этой ситуации не существует — его нужно построить самостоятельно. 

Конспект, Толстой и работа мышления

Проблема использования ИИ студентами, по наблюдению Спиридонова, не в том, что они в принципе к нему обращаются — «сам бог велел использовать такой мощнейший инструмент», — а в том, как именно это происходит. Искусственный интеллект отлично делает конспекты, но ценность конспектирования заключена в самом процессе его написания и параллельном запоминании. Когда вы самостоятельно прочитываете сложный текст и преобразуете его в схемы и структуры, вы совершаете работу мышления, которую ничем нельзя заменить. Конспекты, сделанные несколько десятилетий назад, Владимир помнит до сих пор, потому, что за записью стояла глубокая интеллектуальная проработка. 

Читать «Войну и мир» в кратком пересказе от нейросети — значит узнать сюжет, но не прикоснуться к роману Толстого как таковому. Точно так же получить готовый конспект — значит иметь текст, но не пройти путь его понимания. Курсовая работа по психологии, продолжает эксперт, — это маленькое самостоятельное исследование: от формулировки вопроса до написания итогового текста и его защиты. Если студент генерирует курсовую с помощью ИИ, он осваивает совсем другой навык — промпт-инжиниринг, а не проведение исследования. Это принципиально разные предметы, и подмена одного другим обесценивает образовательный процесс. 

В гимназиях Российской империи учили латынь и древнегреческий, прекрасно понимая, что для производственных нужд страны эти языки практически бесполезны. Идея инициативы заключалась в другом — развивать мышление через работу со сложным материалом. В советских школах аналогичную роль играла математика: «Нужно учить не математику, а математикой», — цитирует Спиридонов формулу, услышанную от коллеги. Курсовая работа в этом нарративе становится способом развития мышления при столкновении со сложным материалом, которое не развивается само, пока не найдёт достойный по трудности предмет. 

Клиповое мышление: сказки и реальность

Отдельно Спиридонов высказывается о понятии, которое прочно вошло в русскоязычный медиадискурс, — «клиповом мышлении», — за которым не стоит никаких серьёзных исследовательских оснований. Русскоязычные журналисты, фиксирует он, подметили, что информация в соцсетях — особенно в TikTok — нарезана на короткие фрагменты, и решили, что мышление потребителей этих фрагментов тоже становится «дефектным и ущербным». Однако попытки обнаружить «клиповое мышление» как отдельный когнитивный феномен в экспериментальных условиях раз за разом заканчиваются неудачей: его попросту не нашли в природе.

Что мы действительно наблюдаем, объясняет Спиридонов, — это последствия плохого обучения, которые стали куда более наглядны благодаря интернету и доступу к большим массам данных. Двадцать или тридцать лет назад исследователям было сложнее изучать мышление больших групп людей, а теперь технологии позволяют делать это масштабно. И картина, которая открывается, — довольно давняя проблема: после некачественного обучения мышление работает плохо, и так было всегда. TikTok, заключает исследователь, — это следствие, а не причина, и удобный инструмент для того, чтобы «шеймить подрастающее поколение от всей души», но не более того. 

При этом тенденцию к развитию критического мышления Спиридонов оценивает скорее позитивно. Люди всё активнее сопротивляются пропаганде, фейкам и псевдонауке, ищут инструменты проверки информации и критической оценки источников. Само выражение «критическое мышление» он считает не вполне удачным — оно всегда привязано к какому-то внешнему предмету, тогда как речь идёт о «сильном мышлении» в широком смысле: умении проблематизировать идеи, ставить исследовательские вопросы, разделять достоверное и вероятное. Человечество, резюмирует Владимир, «в широком своём составе явно не глупеет». Ошибки мышления стали гораздо заметнее на всех уровнях, — от студентов до политиков на телеэкранах, — но их количество, по всей видимости, не выросло. Просто теперь мы наконец видим то, что раньше невозможно было исследовать без интернета. 

ИСТОЧНИК: Постнаука https://postnauka.org/longreads/157941