Такой заголовок «украсил» один из материалов «Новой газеты» №21 (392) от 10 июня 1996 г., в котором речь идет о состоявшемся незадолго до президентских выборов съезде «гайдаровской» партии » Демократический выбор России». В этом же выпуске разговор с входившим в состав кабинета министров Гайдара в 1992 году Валерием Тишковым. И еще публикация из этой газеты о композиторе Дмитрии Шостаковиче с послесловием автора этих строк.
18 мая съезд партии «Демократический выбор России» принял решение об активной поддержке на президентских выборах Б.Н. Ельцина и «обязал» своих сторонников голосовать за него уже в первом туре. С обоснованием этого выбора выступил Е. Гайдар.
Гайдар призвал поддержать Ельцина‚ как гаранта продолжения идущих ранее процессов. Сравнивая существующую власть с коммунистической оппозицией, он говорит: «…Другой вопрос — а существует ли какая-нибудь разница между властью и оппозицией? В нынешней элите колоссальное количество выходцев из той коммунистической верхушки. В регионах, многих администрациях кто реально работает? Посмотрите, кто осуществляет нынешнюю несовершенную власть и кто сидит в КПРФ… Те же самые люди, точно такие же. Тогда, может быть, и выбора этого нет и речь идет о той же самой политике, которую с маленькими нюансами будут проводить чуть другие люди. Этот взгляд — ошибка очень и очень серьезная… Я категорически не согласен с тем, что нет разницы между победой Зюганова и Ельцина».
Почему же Гайдар отдает предпочтение Ельцину? Дело прежде всего в «экономическом содержании» выборов: «Теперь представим себе… Выигрывает Ельцин… Я отнюдь не склонен полагать, что первым, за что он возьмется, будут необходимые либеральные реформы. Но попробуем об этом забыть и подумаем, как отреагируют рынки? Если Ельцин выиграл — это значит, завтра акции ЛУКойла, Ростелекома, РАО «ЕЭС России» начинают расти…» (Сегодня, когда все подконтрольные властям СМИ предсказывают победу Ельцина уже в первом туре, многие демократы говорят: «Зачем связывать себя в первом же туре? У нас масса претензий к Ельцину, но если все же он будет во втором туре, зачем брать на себя моральную ответственность за его поддержку уже сейчас?» Гайдар считает: «С этим нельзя согласиться… Если мы на самом деле надеемся, что Ельцин победит, нельзя одновременно желать, чтобы кто-нибудь другой взял на себя ответственность за эту победу…»
Обнаружив «лживость» и «торг» за место председателя правительства, в принципиальных требованиях Г. Явлинского к Ельцину, он нравоучительно заявляет: «Политика — жестокая штука. Мы никогда не торговали принципами в обмен на поддержку…» И опровергает себя: «Постоянно возникают вопросы: выполнит ли Ельцин наши требования и если да, то в какой мере? И мы должны быть абсолютно правдивыми и откровенными. Это всегда вопрос торговли».
Позиция Гайдара на съезде была резко осуждена многими представителями демократической оппозиции, прежде всего друзьями и соратниками А. Д. Сахарова по правозащитному и демократическому движению,
оценившими ее как позицию «лжеца» и «убийцы» Ельцина (С. А. Ковалев)
и как «олицетворение беспринципности» (Ю. Н. Афанасьев).
Не слишком ли суровая оценка человека, претендующего на роль вождя «объединенных демократов»?
Ответом на этот вопрос может быть поразительно отличающееся от приведенной выше речи выступление Гайдара на заседании клуба «Московская трибуна» 27 января с. г.
Обсуждая возможность поддержки Ельцина на выборах, Гайдар заявил, что «дальше заниматься этим, значило бы обманывать себя», ибо «мы имеем дело не с Ельциным», «а с неким набором людей, которые дергают, как марионетку, за веревочки человека, которого называют Б. Н. Ельцин. Это было видно по абсолютно неадекватной оценке им ситуации, по явно ограниченной и неточной информации, на которую он полагается, по его неспособности оценить то, что происходит, сделать точно. Короче говоря, такого человека, как Б. Н. Ельцин, которого мы знали в 91-м году… не существует. Есть находящийся в тяжелом положении, не очень здоровый, не очень молодой манипулируемый человек, за которого принимают решения другие, причем он не понимает последствий того, что он делает».
Обсуждая шансы Ельцина на предстоящих выборах «со всеми региональными организациями» партии «Демократический выбор России», представляющими «традиционно самый проельцинский из всех электоратов», Гайдар получил от половины собственных единомышленников ответ: «Даже если это будут Ельцин и Зюганов, мы просто не пойдем голосовать» Это означало, что у Ельцина нет никаких шансов удержаться у власти на основе демократических выборов»
Гайдар предполагает, что те, «кто разрабатывает стратегию для Ельцина», вероятно, настолько очевидно и власть будет настолько нелегитимна», что это все равно как «отмена выборов или отмена их результатов». Эта «авантюра… просто героизирует приход коммунистов к власти».
Гайдар считает, что поддержка Ельцина как альтернативы коммунистам — «это… морально неправильный и политически неправильный вывод… учитывая, что делает сегодня и куда дрейфует эта команда…Коммунистическая партия сегодня —это национал-социалистическая партия…Нынешняя команда быстро дрейфует в сторону того же самого имперского национал-социализма. Тогда, если выбор идет между национал-социализмом Барсукова и национал-социализмом Зюганова, совершенно непонятно, почему мы должны делать вид, что один национал-социализм намного лучше другого». Он делает вывод о том, что «дальше. ‚, нечего бояться прихода коммунистов, потому что дальше некуда».
Гайдар с горечью. заключает: «Действительно, во всем, что мы делали, было очень много от концепции «наименьшего зла»… И это было то, чем мы действительно занимались, за что мы действительно довольно дорого заплатили. Вот сейчас у нас, к сожалению, не остается в рамках этой парадигмы базы для борьбы за меньшее зло. Потому что и там, и там мы видим примерно эквивалентное… В этой связи я не думаю, что с любой точки зрения, с точки зрения морали, этики, практического прагматизма на сегодняшний день мы можем поддержать и должны поддерживать Бориса Николаевича».
Так почему же все-таки сегодня Гайдар и его партия предали идею «широкой коалиции умеренно-демократических сил» во главе с Явлинским? Почему они в конечном счете решили поддержать на выборах вождя именно этой дрейфующей в сторону имперского национал-социализма команды? Почему в страхе перед возвратом тоталитарной коммунистической диктатуры они предпочли демократической альтернативе сползание к тоталитарному господству мафиозного монополистического капитала?
Сегодняшнее решение Гайдара есть прямое и неизбежное следствие сделанного им в свое время круциального выбора целесообразности в ущерб нравственности в политике, ибо неумолима цепь реальности: — Хотя цель оправдывает средства — средства меняют цель — средства определяют цель.
В результате Гайдар стал главным идеологом и выразителем интересов перекрасившейся под «демократов» коммунистической номенклатуры, олицетворением и вождем которой является Б. Н. Ельцин. Алчность и стяжательство их привели страну к экономической катастрофе, развязали преступную войну в Чечне. Миллионы простых людей лишились своих сбережений; работы, влачат нищенское существование. Именно эти люди стали социальной базой, насмерть напугавшей нуворишей реальной угрозы коммунистического реванша. Они же лишили российскую демократию надежной опоры, превратив тысячи представителей демократической интеллигенции, потенциального среднего класса в борющихся за свое выживание маргиналов.
История падения Гайдара является предостережением перед предстоящими выборами: сделавший выбор кажущегося «наименьшего» зла обречен стать соучастником и заложником абсолютного зла — бюрократически-полицейского тоталитарного режима вне зависимости от его окраски.
Михаил БЛАГОДАРНЫЙ
Министры в тельняшках
Почему министерство по делам национальностей пыталось быть «силовым»
Валерий Александрович Тишков — доктор исторических наук, — директор Института этнологии и антропологии Российской академии наук. Работал министром Российской Федерации по делам национальностей. Входил в состав либерального кабинета министров Гайдара. Тогда считалось, что в политическом руководстве «национальным вопросом» желательно иметь специалиста соответствующего профиля — историка, этнолога.
Валерий Александрович, с бывшим вашим ведомством и его министрами стали происходить странные превращения. Министерство стало одним из наиболее политизированных органов управления. И даже больше. Ныне министр национальностей — это практически силовой министр. В чем дело?
— Судьба этой сферы управления на федеральном уровне складывается не очень благоприятным образом. Мое пребывание в должности министра по делам национальностей с февраля по октябрь 1992 года как раз пришлось на период становления структуры, первичного формирования штата и определения концептуальных основ. Первый проект концепции государственной национальной политики был предложен и обсуждался на заседании правительства в июле 1992 года. В мой период было очень много сутолоки, сумятицы. Одной из причин моего ухода была абсолютная невозможность работать, достаточно ответственно выстраивая какую-то линию. Потому что в этот момент советник президента по делам национальностей Старовойтова проводила свою линию поддержки радикально-демократических сценариев. Силовые министры начинали накачивать мускулы и готовились или уже были готовы применять силу. И в то же время — выпустили из-под контроля арсеналы. В Северной Осетии уже вооружались, почти готовы были расправиться с ингушами.
В Чечне вообще было оставлено оружия практически для целой армии. МИД овцы — ‘даже не Козырев в основном, а его первый заместитель Шелов-Коведяев — носились с достаточно ложной идеей, что союзники по дезинтеграции Союза наверняка будут союзниками демократии. Недооценив роль этнонациональных интересов, которая конечно же выше, чем союз по какой-то политической доктрине.
После моего ухода сменились четыре министра. Сергей Михайлович Шахрай, у которого была идея этим министерством охватить весь комплекс вопросов, не только связанный с делами национальностей, но и в целом с делами Федерации. То есть все вопросы, связанные со взаимоотношениями центра и субъектов Федерации и региональной политикой. Это такое суперминистерство: суперминистр, большой бюджет, большое количество ставок. Когда я уходил из министерства, в штате было около ста человек и три заместителя. С. М. Шахрай оставил министерство в 600 человек с девятью или десятью замами. С названием «Министерство по делам национальностей и Федерации». Национальностями сейчас. занимается только один департамент из всех, которые там существуют. Произошел, на мой взгляд, нежелательный крен. Затем министром был Егоров, и сейчас, как вы знаете, Михайлов. Хотя произошло новое переименование — «Министерство по делам национальностей и федеративных отношений» — оно существует в таком же виде, как его оставил Шахрай.
Проявился еще один аспект, связанный с тем, что, казалось бы, в мирной сфере поддержки и развития этнокультурных общностей появилась мощная тенденция решать конфликтные ситуации путем использования силы.
Уже Шахрай эпизодически надевал камуфляжную форму в период ингушско-осетинского конфликта. А Егоров, по-моему, окончательно избрал аргументацию сторонников жестких силовых методов. Ну и первой демонстрацией этих аргументов стал сценарий использования армии для разрешения конфликта в случае, связанном с явочной сецессией — полным отделением внутри государства. Очень сложный, конечно, случай, тем более что сторона, которая бросила вызов, была вооружена — в том числе и усилиями Москвы. С тех пор присутствует эта линия. Но я должен сказать, что с приходом Вячеслава Михайлова усиления силового характера министерства не происходит.
— Валерий Александрович, вы были непосредственным участником выработки плана мирного урегулирования в феврале — марте, были членом комиссии Черномырдина и одновременно достаточно интенсивно контактировали с группой Паина. В то же время вы неоднократно критиковали, хотя бы в вашей нашумевшей статье в «Московских новостях», властный механизм принятия решений относительно действий в конфликтных ситуациях.
— Я не сторонник той точки зрения, что эти конфликты были запрограммированы, предрешены. Их трагический военный исход, включая Чечню, прежде всего — от безответственного и малоквалифицированного процесса принятия решений. И в какой-то мере — результат политических импровизаций. Результат излишней, я бы сказал, почти неограниченной власти президента при принятии решений. Не может один человек принимать решения по таким важным вещам. Даже при самой гениальной интуиции. Этого не делает никто — ни один президент, ни один лидер. Не может быть «семи вариантов». И еще один — мой собственный, как сказал президент. Это исключено. Может быть только один, выработанный, одобренный и приятый с участием экспертов и ответственных лиц.
— Говоря о том, как трансформировать конфликт в ненасильственную форму, вы тоже, кстати, предложили семь пунктов, которые так и остались вашими пожеланиями и — не больше. Ну, вот начнем хотя бы с первого: «И публичное признание со стороны Президента Ельцина, что решение применить вооруженную силу в Чечне и формы реализации этого решения были ошибочными. Президент признает, в том числе и свою личную ответственность…» «
— Публичное признание, между прочим, было. Потом Борис Николаевич от него отступил. Вспомните, встречаясь с рабочими в Екатеринбурге, он сказал: может быть, я от этого больше всего страдаю, может быть, это была самая большая моя ошибка за все время президентства. Я не сплю ночами, я об этом думаю. Потом, похоже, кто-то подсказал: не надо так, Борис Николаевич… Во всяком случае больше он этого не говорил, это не звучало. Я за то, чтобы эта эмоциональная сентенция была озвучена на уровне официального признания. Лучше это сделать сейчас, это мощный аргумент для замирения — есть все-таки признание вины, чувство ответственности за гибель граждан у главного лица.
— Валерий Александрович, о ситуации 1991 года — отправной точке чеченского конфликта вы знаете больше многих. И вы же не раз говорили о необходимости наказания целой группы лиц, действовавших на той начальной стадии. |
— Ситуация 1991 года сложилась в результате многих последовательно совершенных действий. Во-первых, в самой Чечне, и в среде довольно безответственной московской диаспоры, и радикальных северокавказских интеллектуалов. То, что зрело тогда, мне казалось невероятным. Некоторые наши московские ученые: Тарас Шамба, например, из Института государства и права или военный историк Ибрагимбейли, филолог Алиева уже начинали накачивать эмоциональное пространство аргументацией, что Чечня так же, как и другие автономные республики, имеет право на независимость. На местах нашлись свои интеллектуалы. Тот же Яндарбиев, кстати говоря, — из писательской среды. Они и стояли за Дудаевым с самого начала.
Но я думаю, не состоялось бы всего что состоялось. если бы в Москве не решили провести решительное искоренение сторонников прежней власти. Особенно в республиках, которые решительно не высказались против путча. Тот же Хасбулатов. Думаю, что и Ельцин был в курсе дела. Я имею в виду отзыв Дудаева из армии, быстрое его комиссование. До этого ему дали звание генерала. Аслаханов — председатель одного из комитетов бывшего Верховного Совета вместе с Хасбулатовым летали к Дудаеву. Старовойтова, Полторанин, Бурбулис ездили туда, чтобы осуществить там «декоммунизацию». В общем, целая серия. лиц, не просчитавших последствия действий, в результате которых оружие из военных арсеналов попало в руки: гражданского населения. И, конечно, особо отличились некоторые армейские чины. По телефонному звонку сдавались склады и военные городки. Никакого приказа оставлять технику и боезапас, как признался командующий учебным центром Северо-Кавказского военного округа генерал Соколов, у него в руках не было. Ему просто позвонил командующий округом: «Оставляй». И он оставил. Цифры известны: 40 тысяч автоматов, более 40 танков, 240 учебно-тренировочных самолетов, 5 боевых истребителей и т. д.
Потом последовал период 1992 — декабря 1994 года. Вялотекущая, замороженная ситуация. Здесь есть доля моей личной ответственности, можно было быть поэнергичнее. В 1992 году я собрался в Грозный — может, удалось бы что-то предпринять, встретившись с Дудаевым. Но сразу же последовал звонок от Хасбулатова: не имею права туда ехать, есть решение Верховного Совета, ‚что это незаконный режим. Но я не собирался официально представлять правительственную структуру. Сохраняя должность директора Института этнологии, я собирался ехать в качестве председателя оргкомитета научной конференции.
Не был достаточно жестким в этой ситуации и Гайдар. Он несколько легкомысленно считал, что рано или поздно — все образуется и надо по-прежнему снабжать Грозный нефтью. А на тот факт, что прибыль от переработки и продажи нефти оседает в Чечне, на нее покупается оружие, создаются незаконные капиталы, — закрывались глаза. Я бы назвал это ошибочной политикой, но не в коей мере не преступной.
— Далее по динамике событий следует этап принятия решения о военных действиях.
— Играли роль, на мой взгляд, два фактора. С одной стороны, решился кризис отношений с Татарстаном. Один кризисный фронт ушел из поля зрения федеральных властей. Хотелось и последнюю болячку ликвидировать. С другой стороны, может быть, рейтинг подправить. Юшенков как-то говорил, что созванивался с Лобовым, и Лобов сказал: «Нам нужна маленькая победоносная война». Можно эти слова перепроверять, но сам факт очень вероятен.
Это решение принималось на основе мифа о том, что есть угроза территориальной целостности. Эта угроза существовала. Но не была настолько серьезной, чтобы платить такую ‘цену. Существует масса государств, где есть непокорные районы, повстанческие действия ведутся годами, десятилетиями. Но это не значит, что государство должно танками и авиацией утюжить эти регионы. Достаточно было объявить международному сообществу, ‘что имеет место внутренний конфликт. Никто не собирался признавать Чечню. России достаточно было заявить: всякая, даже косвенная помощь и признание будут означать недружественную политику.
Я думаю, было время и пространство для урегулирования этого кризиса. Ельцин тогда же мог позвонить Дудаеву, а не сейчас Яндарбиеву, и пригласить его в Кремль или в Завидово.
— В конце концов из семи ваших предложений странным образом оказалось исполненным только одно. Вот это — добиться нейтрализации Дудаева.
— Там не было предложений физически ликвидировать Дудаева. Это значило, скажем, завести уголовное дело и арестовать.
— Но с гибелью Дудаева ситуация изменилась?
— Окружением Ельцина было создано некое мнение. Постарались Шахрай, Абдулатипов, Яров — те, с кем Дудаев не захотел встречаться и разговаривать. Ельцину и внушали: Дудаев не способен договариваться и нет смысла с ним встречаться. Да, с ним было очень трудно, но, кто знает, может, договоренность между Ельциным и Дудаевым могла оказаться очень быстрой, решительной, и на эмоциональных тонах многое могло быстро разрешиться. Дудаев в то время обладал огромным авторитетом, и даже при его непредсказуемости, иррациональности все могло так же закончиться, как и начиналось. _
Сейчас мало что изменилось. Яндарбиев, что ли, другой? Яндарбиев стоял за Дудаевым, в идеологическом плане это еще более непримиримый человек. Правда, военная ситуация сейчас иная: в результате вооруженных действий федеральных войск дудаевские силы радикально ослаблены И Яндарбиев вынужден с чем-то согласиться. Но он такой же иррациональный тип политика, каким был и Дудаев.
— Хорошо. Это вы о скрытой стадии внутреннего развития конфликта и людях, которые стояли, что называется, у его истоков. А нынешние? Ведь сейчас функционирует масса деятелей — тех, которые говорят, что чеченцы по снегу босиком быстро бегают, кто-то говорит, что вообще весь народ криминален, кто-то говорит президенту, что заложников уже нет в живых и можно начинать штурм. С этими то как? Ведь речь идет, будем говорить прямо, об уголовных преступлениях?
— Да, конечно, те, кто инициирует и исполняет крупномасштабные насильственные акции как на международной арене, так и внутри государства, должны нести ответственность. В том числе и уголовную. Это, к слову, положение современного международного права. Даже если их собственное общество не сможет осуществить эту функцию, для этого есть международный Гаагский трибунал и некоторые другие механизмы. Но опыт показывает, что это крайне трудно осуществляемая вещь.
Тут влияют еще вопросы объективности и беспристрастности. Вот Запад, например, подорвал полезную идею и перспективный механизм урегулирования конфликтов тем, что занял одностороннюю позицию в балканском конфликте. Только сербы оказались виноватыми, только сербов арестовали, только на сербов передали дела в Гаагский суд. Ну, потом еще добавили одного или двух хорватов. Если говорить, что в чеченском конфликте виноваты только российские руководители, и не говорить того же о Дудаеве, Масхадове, Басаеве и других — это неверно.
Когда я говорю о наказании, я считаю, что оно необходимо, чтобы участие в насильственных акциях не было средством получения вознаграждений, индульгенцией для будущих исполнителей аналогичных акций. Наказание — это не значит, что сегодня немедленно надо всех — Степашина, Егорова, Грачева, посадить на скамью международного трибунала. — имею в виду прежде всего наказание на. уровне общественного осуждения. Рано или поздно оно состоится. В Корее через пятнадцать лет посадили президента за то, что при разгоне демонстрации погибло много людей. Над политиками должен быть сдерживающий фактор неминуемой ответственности.
— Может ли при Ельцине произойти вот такое, как вы говорите относительно мягкое осуждение людей? Он ведь сам — лицо, принимающее эти самые решения.
— На мой взгляд, это возможно. отношении Грачева, думаю, это произойдет в ближайшее время.
— Что-то президент его упорно не сдает.
— Да, не сдает. Но когда сдаст, тогда он на него многое повесит. Но у Павла Сергеевича тоже, в свою очередь, видимо, есть, что сказать…
— Валерий Александрович, вот такой известный факт. В тридцатые годы большевики создавали так называемый союз горцев для борьбы с реакционным казачеством. Сейчас наблюдается нечто противоположное. Активное участие в этом принимали те же Шахрай и Егоров. Почему культивируется такая казачья, соседская, что ли, воинственность?
— Как раз Чечня показала полный блеф казачества как некой силы. Как было оно этнографическим движением, таким и остается. В нем все есть — от культурного до криминального. |
Первое мое расхождение с Ельциным было в июне 1992 года, когда я не завизировал указ о поддержке казачества. Дефиниция казачества была как некой историко-культурной общности. Я был против, потому что это не так. Это даже не социальный слой, это просто мобилизованная память о некогда существовавшем социальном слое. Причем мобилизованная в разных целях — для достижения власти, например, людьми, которые оказались в дезориентирующей ситуации. Старой номенклатурой, в частности. Но уже мобилизована была вся риторика о традициях, образе жизни. Которая стала вкладываться в законы. Это представляет собой определенную утопию. Невозможно создать параллельные государственным структуры, скажем, охраны порядка.
— Но создано уже Главное управление…
— Чиновничество создать можно, оно, в свою очередь, начнет себя оправдывать, ему необходим субъект, оно будет всячески себя поддерживать.
— Управление-то — «казачьих войск».
— Можно называть «войском», хотя никакое это не войско. И тот факт, что в Чечне они себя никак не проявили, кроме эпизодических дерганий одного — другого атамана, говорит обо всем. В общем, это не та сила, которая может и должна решать серьезные вопросы. В том числе и охрану границ, порядка. Для этого в государстве существуют конституционные институты и механизмы.
В какой-то степени, это ответ русского населения юга России на провоцирующий северокавказский национализм. Но это — политиканство, и очень печально, что в него включилось государство. Кому-то кажется, что таким образом обеспечивается поддержка электората, ‚ на самом деле это крайне провоцирующая общественная активность. ‘
— Когда вы, историк, этнограф, разрабатываете рекомендации для властей, приходится ли вам учитывать какие-то национальные особенности? Какова, допустим, доминирующая чеченская традиция?
— Первый мой исходный принцип, когда я был министром по делам национальностей, а сейчас это действительно рекомендации: ни в коей мере не абсолютизировать все эти метафоры и риторику о роли традиций, традиционных структур и институтов, существующих якобы чуть ли не в генетическом менталитете и национальном характере. Эту мифологию специалисты в моей области — социально-культурной антропологии —хорошо знают. И если некоторые, не очень квалифицированные люди считают, что прежде чем принимать решения о Чечне, российским политикам надо прочитать «Хаджи-Мурата» Толстого, то для меня это своего рода миф, подаренный русским писателем. Подаренный чеченцам человеком, который боролся с деспотией. Этого идеального образа никогда не было, не существовало: И у чеченцев нет, но они в него уже играют.
—Простите, в журналистике есть две крайности — «Хаджи-Мурат» и «Кавказский пленник».
-Это то, что называют «просвещенной публицистикой». Для журналистики — простительно, она не претендует на строгость мысли. Достаточно хотя бы аккуратности в информации. |
Что касается экспертизы, мне очень важно показать, что общество, в том числе северокавказское и общероссийское, живет по значительно модернизированным, современным законам. А не по законам традиционной вайнахской демократии, скажем, или тейповой. Достаточно современное население. Для меня реплика Руслана Лабазанова: «Что я скажу этим старейшинам, то они и сделают» — важнее, чем все заклинания о роли тейпов и так далее. Хотя как специалист их роль я, конечно, знаю.
Есть, конечно, традиции, которые необходимо учитывать. Например, традиция массового подчинения воле лидеров. В этом смысле очевидна слабая модернизация общества, малая личностная ориентация. Я бы сказал, тоталитаризм коллективности. Но ставить на высший уровень, допустим, традицию кровной мести — это значит низводить современных чеченцев до, скажем, времен Хаджи-Мурата. Моя главная рекомендация — против этнографичности, против романтизации.
— Очевидно, что по большому счету сошлись два народа — русские и чеченцы. Какую-то русскую традицию вы учитываете? Или не надо ее учитывать, потому что мы, так сказать, эта сторона, мы сами решаем, как нам быть, и свои особенности не учитываем?
— Во-первых, конфликт только с одной стороны носит этнический характер, с чеченской, только одна из сторон мобилизована по этническому признаку. Реально в российской армии, наверное, до трети призывников не русского происхождения. Или, к примеру, человек, который больше других сокрушал Грозный — генерал Рохлин, — вполне может быть евреем, а не русским. Для — меня более точное понятие — федералы. Противостоят чеченцам как бы центр, власти российские.
Есть ли что-то в русской традиции? Я произнес тост в октябре 1995 года в Грозном. «Давайте, — говорю, — выпьем за два непобедимых народа». Тост печальный по своему смыслу. Но всеми был принят единодушно.
Интервью вел Нугзар МИКЕЛАДЗЕ
В те годы у всех был абсолютный слух. Но Шостакович слышал не только шаги в подъезде
Композитор, пианист, педагог, музыкально-общественный деятель, народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат шести Сталинских премий, Ленинской премии, Государственной премии РСФСР имени Глинки, Международной премии Мира, почетный член крупнейших зарубежных университетов, музыкальных академий и т.п. Автор 15 симфоний (в том числе Седьмой «Ленинградской» — 1941), двух опер (в том числе «Носа» по Гоголю и «Леди Макбет Мценского уезда» по Лескову), трех балетов, а также концертов и собонат для различных инструментов, квинтета, 15 квартетов, более ста романсов и песен, музыки к десяткам фильмов. В сентябре 1996 года мир будет отмечать 90-летие со дня рождения Шостаковича. Эрнст Неизвестный создал посмертный портрет композитора в бронзе: голова и лицо, рассеченные надвое чудовищным ударом. Судьба наносила Шостаковичу множество страшных ударов. Он выстоял, не изменил своему предназначению творца: «Если мне отрубят обе руки, я все равно буду писать музыку, держа перо в зубах!» Но шрамы и рубцы деформировали душевный облик, оставались глубокие раны, горький опыт менял отношение к жизни, к людям…
Дмитрию не было шестнадцати, когда умер отец. Митя начал работать тапером в кино.
В семнадцать лет критика назовет его гением. С Первой симфонией, законченной в восемнадцатилетнем возрасте, к молодому композитору приходит мировая слава.
О своих отношениях со славой сам Шостакович будто бы рассказывал такую историйку. Он пригласил девушку в кино. В кассе билетов не оказалось. Он постучал в окошко администратора и уверенно сказал выглянувшему человеку: «Я Шостакович. Мне нужно два билета. А я Рабинович, — сказал человек, — и у меня билетов нет», захлопнув окошко, «С тех пор я понимаете ли никогда не говорю: «Я Шостакович» — это нескромно это нескромно!».
В 1924 году умер его самый близкий друг, юный поэт Володя Курчавов.
В 1929-м был арестован и расстрелян молодой московский композитор Михаил Квадри, которому Шостакович посвятил Первую симфонию В 1930-м его опера «Нос» по Гоголю убийственно смешная, эффектная, остросовременная — была определена партийной прессой как торжество формализма, «уродливая и нездоровая гримаса, раздирающая челюсти тупым физиологическим смехом».
Так приближалась главная драма его жизни — премьера оперы «Леди Макбет Мценского уезда», ее неслыханный триумф и варварское поругание.
Опера была поставлена 1934 году одновременно в Ленинграде и в Москве. Автору было двадцать семь. В течение двух лет «Леди Макбет» пошла еще в десятке театров мира: в Нью-Йорке, Филадельфии, Праге, Копенгагене Буэнос-Айресе, Цюрихе, Кливленде, Братиславе, Стокгольме… Такого успеха — ни до, ни после — не знала ни одна опера.
Последняя (тринадцатая!) постановка — опять в Москве, в Большом театре СССР. — оказалась роковой. На спектакль пришел Сталин. Откровенные любовные сцены оперы привели вождя и учителя всех влюбленных в бешенство.
В «Правде» появилась погромная статья «Сумбур вместо музыки».
Началась яростная кампания против художественной интеллигенции, Главным объектом травли, «мальчиком для битья» стал Шостакович. Вчерашние друзья отворачивались от него. Критики, еще недавно славившие его, поливали грязью. От него ждали публичных покаяний (это называлось «самокритика») и «творческой перестройки» в соответствии со «справедливыми указаниями партии»
Он не покаялся, Он думал о самоубийстве. (Писателю Анатолию Мариенгофу, приятелю своему и собутыльнику, он как-то сказал: «…Говорят, что самоубийство — слабость. А я уважаю, завидую. Нет, нет! Это сила. Завидую Маяковскому, Есенину».) С этого времени в нем случилась перемена, отмеченная многими современниками.
В юности Шостакович был весел, смешлив и насмешлив, склонен к озорным проказам, очень открыт и общителен. Теперь он стал замкнут, недоверчив, сдержан, скрытен.
Среди арестованных, высланных, казненных оказались знакомые ему писатели, артисты, режиссер Всеволод Мейерхольд, пианист Николай Жиляев. В ссылке оказалась и его старшая сестра Мария Дмитриевна (а муж ее — в тюрьме), в лагерь под Карагандой попала мать его жены Софья Михайловна Варзар, арестованы были два его дяди.
Круг смыкался, Шостакович ждал ареста. Его спасло чудо. После ареста знаменитого маршала Тухачевского, с которым композитор был близко знаком, его вызвали в НКВД. Следователь Занчевский потребовал, чтобы Шостакович «вспомнил» все, что ‘ ему известно о заговоре с целью убийства товарища Сталина. Шостакович давать такие показания отказался». Ну, хорошо, — сказал наконец Занчевский, сегодня суббота. Даю тебе время до понедельника. В понедельник Шостакович снова явился в «большой дом», захватив чемоданчик с необходимым вещами. «А к кому вы идете, кто вас вызвал?» — «Занчевский». Солдат смешался: «Занчевского сегодня не будет, никто вас не примет. Идите домой!» Шостакович уцелел. Но страх ареста, унижения, пыток, страх смерти сделался частью сознания. Мысль о противостоянии злу, о нравственном самосохранении стала центральной в его искусстве. Музыка была подлинным спасением. Любимой отдушиной оставался футбол, и за этим стояла не только страсть болельщика: «Футбол — это единственное место, где каждый может говорить то, что думает, о том, что видит».
«Пожарный Дмитрий Шостакович» на обложке журнала Time за 1942 год
Противостоять злу помогал юмор. Композитора принудили вступить в партию, заставляли произносить официальные доклады и речи (по меткому слову западного наблюдателя, это была «пена на губах человека, которого все время заставляют есть мыло»). Шостакович страдал и очищался смехом. Рядом с сердечной лирикой в его музыке звучит насмешка, трагический пафос сплетается с цирковой буффонадой, исповедь — с иронией и гротеском. В едких романсах на слова из журнала «Крокодил» и в «Сатирах» на стихи Саши Черного он смеялся над пошлостью и глупостью, над безвкусицей, хамством, пропагандистской демагогией. А в «Райке» на собственный текст создает злую пародию на Сталина, Жданова, Хрущева и прочих партайгеноссе. Он смеялся и над самим собой, и юмор облегчал душу и смягчал невзгоды и напасти (сломав ногу, философски заметил: Коммунистическая партия учила меня, что надо смотреть вперед, а надо, оказывается, смотреть под ноги\»). Комичное ужасное отталкивающее и обольстительное у Шостаковича часто не только рядом, но и перетекает, переплавляется одно в другое.
По логике этих метаморфоз смерть тоже открывается не только как конец бытия. Рядом с темой небытия в поздних сочинениях Шостаковича появляется тема бессмертия, идея нетленности художественных творений человека, нетленности красоты.
В сюите на стихи Микеланджело Буонарроти за частью под названием «Смерть» следует часть— «бессмертие», в которой сплетаются идеи творчества, любви и вечной жизни в сердцах потомков:
Я словно б мертв, но миру в утешенье
Я тысячами душ живу в сердцах
Всех любящих, и, значит я не прах,
И смертное меня не тронет тленье.
Манашир ЯКУБОВ
Три истории
(вместо послесловия)
Британский писатель Джулиан Барнс в биографической книге «Шум времени» разделил жизнь Дмитрия Шостаковича на три части: «На лестничной площадке», «В самолете», «В автомобиле». Лестничная площадка — символ тяжелого ожидания: вот сейчас, в эту ночь, подъедет к дому черный воронок, и жизнь уже не будет прежней. Самолет — знак мировой славы: трансатлантический перелет, выступления в Нью-Йорке, признания в любви, неудобные вопросы. Автомобиль — не роскошь, но необходимость для человека, чье тело к концу жизни изъедено болезнями. Эта «симфония» жизни Д. Д. Шостаковича в трех частях» меня, что называется, «зацепила» и побудила написать так или иначе связанные с ней небольшие истории. Их, по закону избранного автором жанра, тоже три.
История первая
Она связана с историей моей семьи. Последняя часть воспоминаний отца «Дневник А.М.Евлахова: жизнь и творчество», опубликованных мной в «Новых Знаниях» и содержащая записи за 1938-1939 годы, наряду с описанием трагических обстоятельств смерти жены, почти полностью посвящена его работе в консерватории. Кроме целого ряда забавных историй о внутренней жизни этого учебного заведения и подробностей связанных с подготовкой отцом к изданию написанного им учебника итальянского языка и книги о переводе вокальных текстов, там много эпизодов связанных с его сыном (моим единокровным братом) композитором Орестом — учеником Д. Д. Шостаковича.
Если до этого в дневнике отец постоянно пишет о встречах с Дмитрием Дмитриевичем в больнице, где Орест в силу обстоятельств его болезни находился довольно долго, то теперь они встречаются на его отчетном концерте в консерватории. Там будущий выпускник по классу композиции Д. Шостаковича представил собравшимся свое первое крупное произведение- концерт для фортепиано. После концерта свое хвалебное мнение о творчестве Ореста отцу высказали многие, но был среди них и такой авторитет, как композитор Михаил Фабианович Гнесин. Этим он еще больше укрепил один из его замыслов.
«Долгое время,-пишет в дневнике А.М.Евлахов,- в ожидании 100-летнего юбилея со дня смерти Лермонтова (15/VII по старому стилю 1941), я лелеял мысль, что Орик, а не другой, напишет оперу «Княжна Мери» на мое либретто в стихах, написанное еще в сентябре 1924 в Железноводске. С одной стороны, как мне казалось, это дало бы ему возможность (такой благоприятный случай!) сразу приобрести известность; с другой – это была бы наша опера, и мое имя, как и имя Модеста Чайковского, не потерялось бы в этом случае, тогда как во всех других, т.е. когда автор либретто – с другой фамилией, чем композитор, имя первого пропадает бесследно.» И тогда у отца рождается мысль, что именно его сын может написать оперу «Княжна Мери» на его либретто. Но тот, поколебавшись, отказывается, сославшись на невероятную трудность написания оперы и высказывает мнение, что это безусловно сможет сделать композитор Борис Владимирович Асафьев. Музыкальное наследие Ореста включает много произведений, среди которых и поставленные им три балета- «День чудес» в 1946, «Ивушка» в 1957 и «Бронзовая сага» в 1970 году. Но взяться за оперу он все же не решит.
Непосредственно Дмитрия Дмитриевича Шостаковича я видел всего однажды в 1962 году, когда мы вместе с отцом пришли к Оресту домой отметить его пятидесятилетие в узком кругу. Юбиляр, как это всегда бывало, рассказывал разные истории и анекдоты. На этот раз в основном это были его рассказы об Италии, где они с женой Аделаидой незадолго до этого побывали. Шостакович, как мне двенадцатилетнему подростку тогда показалось, был в приподнятом настроении. Подробностей его творчества я, разумеется, не знал, но именно в 1962 году после двадцатипятилетнего запрета опера «Леди Макбет Мценского уезда» вернулась на сцену в новой редакции и под другим названием- «Катерина Измайлова». В сравнении со своим наставником, ушедшим из жизни в 1975 году, Орест покинул нас еще раньше, в декабре 1973 года, прожив всего 61 год.
История вторая
Она к творчеству Шостаковича имеет отношение косвенное, хотя с консерваторией безусловно связана. Произошло все абсолютно случайно. Однажды в «День знаний» я приехал в Троицк, чтобы выступить там в Доме ученых на тему «Как знания меняют нашу жизнь».
После выступления ко мне во время кофе — брейка подошла женщина уже в летах и поинтересовалась, какое отношение ко мне имеет композитор Орест Евлахов. Когда я ответил, она объяснила как оказалась в Троицке, почти всю жизнь проработав в Санкт-Петербургской (а прежде Ленинградской) консерватории и спросила, знаю ли я, почему оттуда ушел мой отец.
Я, разумеется, знал, что и после войны одновременно с деятельностью профессора психиатрии он заведовал кафедрой иностранных языков консерватории, но подробностей не знал и ответил уклончиво: «видимо по возрасту…» На что она ответила: «Он ушел, чтобы не портить карьеру Оресту Александровичу…» А, видя мое недоумение рассказала, что кто-то написал письмо, в котором «доносил до сведения» соответствующих инстанций о том, что профессор А. М. Евлахов в процессе педагогической деятельности допускает высказывания, порочащие советскую действительность. И тогда, пояснила она, отец подал на имя ректора заявление об уходе. В общем, «сумбур вместо лингвистики».
История третья
Она имеет прямое отношение не только к творчеству Д. Д. Шостаковича, но и к его опере «Леди Макбет Мценского уезда» Потому что именно эту оперу лет десять назад мы с женой слушали в Вене — заблаговременно, ещё в Москве заказав на сайте театра билеты.
С повестью Н.С.Лескова (или очерком, как определил её жанр автор) мы разумеется были знакомы, но как будет представлена на сцене Венской оперы первая в русской литературе история женщины- серийной убийцы вообразить не могли.
Впрочем ещё меньше, видимо, представляли то, что нас ожидает, мои коллеги по работе. Они с определенным восторгом воспринимали то, что четыре мартовских дня мы будем жить в эти дни в центре Вены, но явно недоумевали по поводу наших планов на 8 марта, укоряя меня: «Ну вот нашел, на какую оперу пригласить жену!» (подразумевая, видимо, что нам предстоит стать свидетелями двух изнасилований, трех убийств и одного самоубийства.)
Вообще ожидание того, что тебе предстоит увидеть и услышать кардинально отличается от того, что ты ощущаешь находясь в зале.
Собственно подготовка к этому начинается сразу же как только ты переступаешь порог театра, где билеты предъявляешь всего один раз, не проходя ни через охранников с каменными лицами, ни через рамки и досмотр личных вещей (как это происходило с нами при просмотре в Кремлевском дворце балета «Спартак». А потом ты поднимаешься по роскошной лестнице и оказываешься в зале, имея на руках программу и книжицу посвященную истории создания Д. Д. Шостаковичем оперы «Леди Макбет Мценского уезда» и её сегодняшней жизни на сцене Венского театра оперы.
Из ста страниц в ней только пять посвященных краткому содержанию оперы переведены на английский, французский, итальянский, русский и китайский языки. Однако благодаря богатой иллюстративной поддержке становится понятным и многое написанное по-немецки.
В музыку Шостаковича и действие оперы погружаешься с первых минут, видя на сцене постель. Будучи вынесена на обложку, она становится своеобразной cover story- главной темой происходящего. С нее, с сексуальной неудовлетворенности собственно и начинаются все проблемы главной героини Катерины в исполнении Анжелы Денок.
Именно она с первых минут оперы приковывает наше внимание.. Наряду с находящимся в центральной части авансцены лежащим на боку бюстом Сталина. Гений Шостаковича господствует на сцене. Злодейство его главного гонителя по замыслу постановщиков оперы- повержено и именно это мы наблюдаем на протяжении всего действия.
Кроме кровати и бюста вождя, декораций в опере мы видим не слишком много. Даже труп Зиновия Сергей с Катериной прячут в какую-то пробоину стены и оттуда же он вываливается на незадачливого мужичонку, который тут же на веревке притаскивает его в полицейский участок. Собственно декорации- это свадебный стол за которым сидят Сергей с Катериной и около которого отплясывает в высшей степени карикатурный поп.
И мусорный бак, в котором насилуют Аксинью. К их числу можно еще отнести появляющееся в сцене каторги заграждение из колючей проволоки, разделяющее каторжников на мужчин и женщин.
С эпохой Сталина, как мне показалось, в опере есть и ещё одна параллель: костюмы действующих лиц по стилистике значительно ближе к 30-м годам прошлого века, чем к 60-м девятнадцатого.
В восприятии происходящего нам очень мешала языковая проблема. Опера исполняется на русском языке. Но это формально, а в действительности фразы произносятся актерами с таким акцентом, что разобрать их невозможно. А абсолютно все оперные партии были понятны только у Миши Дидука, исполняющего роль Сергея. Выручал, конечно, текстовой переводчик, расположенный перед каждым креслом, меню которого насчитывает невообразимое количество языков. Поскольку языка, на котором исполняется опера не было, пришлось выбирать английский. Правда и тут бывали казусы. К примеру произносимое попом словосочетание «святой дух» переводится не «holy spirit», a «saint ghost»- «святое привидение». Но к этому в конце концов привыкаешь.
Зато музыка Дмитрия Шостаковича благодаря, возможно, лучшему оркестру в мире передает смысл происходящего всегда точно: осуществляет почти молниеносный переход любовного томления в озорную кадриль. Все это передает нам, зрителям, очень тонкую грань между трагедией и сатирой и одновременно, как бы исподволь формирует наше отношение к действующим лицам.
В итоге то, что Катерина укокошила обижавших её мужа и свекра воспринимается нами довольно спокойно. Во всяком случае более снисходительно, чем поступки её Серёжи, отправленного вместе с нашей героиней на каторгу, который обманом выканючивает у неё шерстяные чулки и дарит их своей новой подружке Сонетке.
Конечно, сегодня, спустя несколько лет, многие детали уже выпали из памяти и только сохранившиеся программа и проспект по истории создания Д. Д. Шостаковичем оперы «Леди Макбет Мценского уезда» позволяют это восполнить. Могу сказать, что такая версия его оперы Дмитрию Дмитриевичу, скорее всего бы понравилось.
Александр ЕВЛАХОВ, главный редактор журнала «Новые Знания» online, кандидат исторических наук