И вот я снова в Ираке. В конце 98 г. в России начался жестокий банковский кризис. Многие теряли бизнес, работу и деньги, и в разгар всей этой неразберихи один мой приятель, глава финансовой группы, предложил поехать в Багдад и принять участие в программе ООН «нефть в обмен на продовольствие».
Недолго думая, я согласился.
Алексей БОЛДЫРЕВ
Кто не знал Хасима? Казалось, о нем слышал каждый второй житель Багдада. Про него писали в иракских газетах. Хасим стал своего рода легендой, после того, как на его новый дом упала ракета во время американской бомбардировки в декабре 1998 года.
А дело было так: в ноябре Хасим въехал в новый отремонтированный дом со своей семьей и даже успел отпраздновать новоселье с родственниками и друзьями. Я тоже попал в список приглашенных, но не смог приехать, поскольку в тот день находился в Басре, на юге Ирака.
И вот, однажды, отобедав на кухне бараниной с овощами, заботливо приготовленной его супругой Аминой, Хасим поднимался по лестнице в спальню для послеобеденного сна. Детей в доме не было, кто был в детском саду, а кто в школе.
В тот момент на улицах Багдада протяжно завыли сирены, но Хасим не придал никакого значения этому обстоятельству. Во-первых, к вою сирен жители города давно привыкли, и в последнее время подобные случаи ограничивались лишь тревожным оповещением, а во-вторых, Хасим пережил войну в Заливу в 90-х, когда союзники подвергли Багдад особенно жестоким бомбардировкам. Ему ли опасаться какого-то воя сирен? Но в этот раз все сложилось не так благополучно для Хасима и его семейства.
Одну из американских ракет, запущенных с авианосца в Персидском Заливе для поражения ключевых багдадских объектов, сбили с курса иракские зенитчики, и она упала на дом Хасима. По счастливой случайности ракета не взорвалась, но она пробила крышу и разрушила опорные балки. Одна из балок ударила Хасима по голове. Он потерял сознание и был доставлен в одну из багдадских клиник. В итоге — черепно-мозговая травма и сотрясение мозга средней тяжести. Ракету обезвредили, извлекли из обломков и увезли в неизвестном направлении.
Но когда Хасим через неделю выписался из больницы, он совершенно изменился. Никогда особенно не веривший в Бога, он стал религиозным человеком. Хасим поверил в то, что ракета, упавшая с неба, была послана Аллахом и неспроста угодила на крышу его дома. Это было своего рода знамение, и он даже пытался в этом разбираться с помощью колдунов и гадалок.
Но, пожалуй, самое опасное заблуждение, в которое впал Хасим, заключалось в том, что он возомнил себя неким посланцем Аллаха, своего рода избранником. Он начал скрупулезно изучать родословную и вдруг обнаружил, что у него есть отдаленные родственные связи c пророком Мухаммедом. Тогда он пригласил своих родственников, а их было несметное количество, и объявил им, что теперь он не просто Хасим, а избранник божий, мессия.
Вообще-то родня Хасима в основном проживала к западу от Багдада, в городах Феллуджа и Рамади. Они относились к племени Дулейми, которое насчитывало около тысячи суннитских кланов. Выходцы этих кланов соблюдают бедуинские традиции. Они повсеместно известны своим воинственным нравом, стойкостью и безграничным упрямством. И вот, когда они встретились с Хасимом, то очень удивились его словам. Оказалось, что отныне им следует внимательнее прислушиваться к нему и руководствоваться в своих действиях тем, что говорит Хасим, ибо он глаголет истину. Он чуть было не закончил свою страстную речь словами : Именем Хасима, милостивого и милосердного, но родственники вовремя поправили его, сказав, что подобные слова будут считаться богохульством, но, тем не менее, присутствующие единодушно согласились в том, что произошло нечто, из ряда вон выходящее, и в судьбе их родственника произошли необычайные изменения.
Поскольку новый дом Хасима нуждался в основательном ремонте, то он решил переехать в старое фамильное гнездо, что находилось на пересечении улиц Арбааташир и Рамадан.
Компания, в которой я тогда работал, снимала для меня виллу, всего в трехстах метрах от дома Хасима. Когда я узнал о том, что произошло с Хасимом, я решил незамедлительно навестить его. Дверь мне открыла женщина в черной абайе, — вероятно одна из его родственниц. Хасим возлежал на диване, с головой, перевязанной, как у раненного бойца, в окружении друзей и родственников. Один из них вышел навстречу. Он носил галабею из сукна защитного цвета, и еще на нем был крест- накрест одетый патронташ, и, хотя его ячейки были пусты, подобный наряд подчеркивал его значимость и боевой дух племени. Родственник поднял руку в знак приветствия и начал нараспев читать стихи. Читал он довольно долго. Закончив, подошел ко мне, приобнял и вернулся к своим соплеменникам.
— Он читал Коран? — спросил я Хасима.
— О, нет, это было семейное сказание, поэма, а прочитал он, быть может, только десятую часть.
— И что, он помнит это произведение наизусть?
— Конечно. И, мало того, что помнит, он его постоянно дополняет. В этой поэме содержатся все мифы и сказания нашей семьи.
— И этот человек, как я понимаю, хранитель семейных традиций?
— Он шаир, поэт.
В традиционном арабском понимании слово поэт значит очень много…
В своей книге «История арабов» американский ученый. профессор Филипп Хитти писал: Арабское слово поэт или шаир в первоначальном смысле обозначало человека, обладающего знанием, скрытым от обычного человека, которое он получал от демона, шайтана или духа — африта. Таким образом он находился в связи с невидимыми силами и своим проклятием мог нанести непоправимый вред врагам. По мере совершенствования своего ремесла поэт стал обладать безграничным набором возможностей. А в сражении или битве его язык был так же эффективен, как и храбрость его войска. В мирное время он мог угрожать общественному порядку своими гневными обличениями. а поэмы могли подвигнуть его племя начать боевые против неприятеля. Одновременно он был агентом и опорой общественного мнения, поэтому отрезание языка было классической формой нейтрализации поэта. Таким образом осуществлялась возможность избегать его сатиры. Кроме того поэт был оракулом, гидом, оратором, представителем общественного мнения, историком и ученым
Однажды подвозивший меня таксист притормозил у дома, где отлеживался
Хасим и спросил меня: А ты знаешь, кто здесь живет?
И не дожидаясь ответа, сказал: Здесь проживает Хасим-Сарух.
Но Хасим страшно разозлился, когда ему рассказали, что в Багдаде его отныне называют не иначе, как Хасим-Сарух, то есть Хасим-ракета. Он простер руки к небу и возопил, что Аллах покарарает нечестивцев, оскорбивших столь обидным прозвищем божьего избранника. Совсем рядом с виллой, метрах в ста, находилась мечеть и пожарная башня. Когда американцы начали обстреливать Багдад крылатыми ракетами с авианосцев, базировавшихся в Персидском Заливе, то для отражения воздушных атак иракские военные установили на пожарных башнях зенитные пулеметы для обстрела пролетающих ракет. И когда начинали истошно выть сирены, то со всех багдадских пожарных вышек велась беспорядочная стрельба из зениток. Вероятно, одна из них и сбила с курса ракету, упавшую впоследствии на дом Хасима.
Но если зенитка, на моей памяти, палила лишь три, от силы четыре раза, то находившийся рядом минарет досаждал меня еженощно. Я насчитал на нем около двадцати динамиков. И не было еще и 4-х часов утра, как начинал раздаваться треск и шум настраиваемых динамиков, это продолжалась минут пятнадцать-двадцать, и только после этого мулла начинал призывать правоверных на молитву.
Я решил сходить к Хасиму и посоветоваться, — благо, он жил по соседству. Мне была интересна его реакция, и она стала для меня неожиданностью. Придя к нему, я застал его, как и прежде, возлежащим на диване с перевязанной головой. В одной руке он держал книгу, похожую на Коран, а в другой — четки. Губы его беззвучно шевелились, глаза были полуоткрыты. Увидев меня, он обрадовался и привстал.
— Привет, Алексей, давно не виделись. Почему не заходил?
— В Мосуле был , — отвечал я, — а еще в Киркук ездил на переговоры. Как здоровье?
– Получше, только голова болит, да и сплю неважно. Мулла не дает спать , только погляди, сколько навешал динамиков, — посетовал Хасим.
— А ты знаешь, Хасим, меня он еще больше донимает, ведь минарет всего в ста метрах от моего дома.
— Хорошо, — сказал Хасим, поправляя повязку на голове, — я с ним поговорю.
Раннее утро следующего дня началось, как обычно, с заунывного пения муллы, призывающего благоверных на молитву. Его голос, многократно усиленный мощью динамиков, разносился по всей округе : Аллаху акбар, Аллаху акбар. Эйюха илля салла.
Так повторялось еще несколько дней, до тех пор, пока однажды я не проснулся в 4 утра. Странно, подумал я. Наверно, адаптировался. Но не было предела моему удивлению, когда я не пробудился от хрипа динамиков и зычного голоса муллы и на другой день. Тогда я наспех позавтракал и направился к Хасиму. Проходя мимо мечети, я обратил внимание, что минарет, опоясанный динамиками, словно бусами, изменил свой внешний вид.
— Ничего себе, только два осталось, — подумал я. — Неужели это Хасим постарался?
Вот такие мысли пришли мне в голову, когда я подошел к его дому.
А мой друг Хасим словно знал, что я приду его навестить. На столе в вазочках уже были разложены сушеные фрукты, сладости, — халява по-арабски, — слово, столь часто используемое в нашем лексиконе. Хасим тем временем разливал крепчайший чай в турецкие грушевидные стакнчики.
— Салям Алейкум, садись, мой друг, как знал, что ты придешь. Как спал сегодня? Безмятежно? Так вот, сейчас я расскажу тебе историю, достойную хадисов Пророка.
Со слов Хасима разговор развивался примерно следующим образом:
— Как ты помнишь, я обещал, что схожу к мулле и поговорю с ним. Так вот, я свое обещание выполнил. На следующий день после нашей беседы я встал пораньше, наскоро позавтракал и направился к мечети. Не скрою, было тяжело подниматься по лестнице минарета, но когда я поднялся, то застал муллу, склонившегося над пультом, и переключающего какие-то клавиши, наверно, регулировавшие звук динамиков. У него было полное, обрюзгшее тело. Мне стало непонятно, каким образом он вообще мог забираться наверх.
Я поздоровался с ним, а он что-то буркнул себе под нос и продолжил свое занятие.
Тогда я представился: меня зовут Хасим.
Он посмотрел на меня так, словно я прилетел с другой планеты.
Недружелюбно так на меня посмотрел и говорит: Ну и что с того, что ты Хасим, таких Хасимов, как ты, в Багдаде, хоть пруд пруди.
— Ну, не скажи, я уникальный в своем роде, на мой дом с неба упала ракета, и я теперь очень популярен.
— И что ты от меня хочешь, суперпопулярный Хасим, на чей дом упала ракета?
— Хочу тебя попросить об одной небольшой услуге.
— Это какой же?
— Чтобы ты снял с минарета динамики. Не все, конечно, можешь оставить себе парочку. Просто ты мешаешь спать мне и другу моему Алексею.
— Ты вообще в своем уме?
— Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что я тебе здесь говорю. И речь идет совсем о немногом: снять с минарета динамики и оставить два-три, не больше. Вполне достаточно. Если учесть то обстоятельство, что всю жизнь муллы призывали на молитву верующих своим голосом, а не при помощи десятков усилителей.
— Послушай Хасим, у меня складывается впечатление, что ракета, упавшая на твой дом, помутила твой рассудок. Ты хотя бы понимаешь, с кем ты разговариваешь в таком оскорбительном тоне? Со служителем Аллаха!
— Ты может быть и служитель, но избранник Божий это я! Даю тебе 24 часа, чтобы убрать эти презренные динамики с минарета. И если ты этого не сделаешь, то, клянусь Аллахом, я вернусь сюда завтра и сброшу тебя с минарета, и это говорю тебе я, Хасим-Сарух!
Диалог с муллой здесь достиг такого эмоционального накала, что Хасим употребил в отношении себя прозвище, которое он поначалу посчитал оскорбительным.
Но в тот же день мулла снял с минарета лишние динамики, и оставил лишь два, как того требовал Хасим-Сарух. Разве поспоришь с избранником Божим?