Почему deeptech в Израиле вырос на стыке армии, академии и глобального капитала — по мотивам подкаста с инвестором Романом Гольдом, управляющим партнером VentureIsrael

Историю израильского технологического подъема удобно пересказывать как цепочку удачных инвестиций, громких экзитов и мифов о врожденной предпринимательской смелости, но в таком виде она почти всегда теряет устройство среды, в которой сложные знания научились быстро превращаться в компании, а компании в свою очередь стали частью экономической инфраструктуры страны. Если смотреть на этот процесс внимательнее, Израиль оказывается не столько территорией стартапов, сколько пространством ускоренного обмена между армией, университетом, глобальными корпорациями и очень плотными социальными сетями доверия.

Истоки среды

Израильское «венчурное чудо» в рассказе Романа Гольда не выглядит чудом в мистическом смысле слова, хотя в публичной оптике именно так его и привыкли описывать, — скорее это редкое совпадение нескольких исторических слоев, каждый из которых ничего бы не гарантировал, но вместе они дали эффект, который позже получит удобное экспортное имя Startup Nation. Одной государственной программы для такого результата было бы мало, одной культурной привычки к риску тоже, и даже крупного внешнего капитала оказалось бы недостаточно, если бы в стране к началу 1990-х уже не существовала критическая масса инженеров, исследователей, технологических менеджеров и людей, привыкших работать там, где цена ошибки измеряется устойчивостью всей системы. Поэтому история начинается раньше знаменитой Yozma, которую часто подают как точку отсчета, хотя в реальности она была скорее удачным институциональным усилителем уже сложившейся среды, чем ее первопричиной.

Один из важных эпизодов этой ранней истории Гольд связывает с закрытием оборонного проекта Lavi — израильского истребителя, свернутого под давлением США. После провала программы в гражданский сектор вышел большой массив инженерных компетенций, накопленных людьми, работавшими над технологией высокой сложности. Часть этих людей ушла в государственные структуры, а большинство — в компании, которые позднее станут образцом первой волны израильских стартапов. На это наложился еще один исторический сдвиг, уже демографический: массовая репатриация из бывшего СССР привела в страну большой слой технической интеллигенции, и государство сумело хотя бы частично удержать этот человеческий капитал, создав сеть технологических инкубаторов, через которые ученые и инженеры получили более плавный переход в технологическую экономику.

Государство как настройщик

В рассказах о странах, сумевших построить сильную инновационную среду, государству часто отводят роль либо великого архитектора, либо, напротив, бюрократического тормоза, однако израильский опыт уникален более тонким режим участия. Гольд вспоминает, что до Yozma существовала программа INBAL, на бумаге выглядевшая очень щедро и даже соблазнительно, поскольку предполагала серьезные гарантии для инвесторов, но в реальности ее погубила тяжесть бюрократии и неспособность встроить замысел в живую логику рынка. Yozma сработала иначе: ее создатели ориентировались на более зрелые кластеры, прежде всего на Кремниевую долину, изучили работающие практики и перенесли на местную почву уже обкатанную конструкцию доступа к капиталу.

Эта часть израильской истории разрушает любимую иллюзию молодых технологических экосистем — будто инновации обязательно требуют собственной исключительной модели, придуманной с нуля и отражающей национальный характер. Все куда прозаичнее: государство ускоряет рынок, когда убирает лишние барьеры, выстраивает понятные правила и приближает местную юрисдикцию к правовым стандартам, знакомым международным инвесторам. А первые деньги в Yozma пришли в том числе от зарубежной еврейской диаспоры, для которой вложения в новые технологические компании были одновременно формой поддержки страны и рациональной ставкой на ее экономическое будущее.

С этого момента государство перестает быть источником всех решений и становится чем-то более полезным — институтом, который умеет вовремя отойти в сторону, оставив после себя инфраструктуру доверия, права и доступа к стартовому риску. Так формируется одна из важнейших особенностей израильской сцены: частная инициатива здесь опирается на уже созданный слой институтов, позволяющий быстро проверить гипотезу, зарегистрировать структуру, найти первый капитал и довести технологию до момента, когда ее увидит глобальный покупатель. Маленькая страна при таком устройстве получает неожиданное преимущество: скорость циркуляции людей, денег и идей внутри нее оказывается выше, чем в крупных системах, где один и тот же путь почти всегда длиннее и дороже.

Армия как школа задач

Военный компонент в израильской истории часто обсуждают с неким скептицизмом. Важно подчеркнуть, что военная сфера важна прежде всего как институт, который формирует специалистов, привыкших работать с дефицитом времени, высокой ответственностью и жесткими ограничениями. Гольд упоминает, что армия в Израиле неоднородна: в ней есть и самые обычные боевые части, и подразделения, где работают с данными, железом и робототехникой, а отбор устроен так, что талантливый школьник может попасть в среду, которая сочетает армейскую службу, инженерное обучение и иногда почти полноценную академическую траекторию. Для такого человека армия становится особым социальным контрактом: он отдает системе больше времени, чем обычный срочник, но выходит из нее уже с прикладным опытом, плотной профессиональной сетью и пониманием того, как решаются задачи, для которых на гражданке часто просто нет аналога по интенсивности.

Здесь важно и другое обстоятельство, на котором настаивает Гольд: армия в Израиле, в отличие от многих закрытых структур, не блокирует последующую коммерциализацию навыков, полученных внутри. Если человек занимался сложной визуальной аналитикой, системами связи, робототехникой или кибербезопасностью, через несколько лет эти навыки могут оказаться востребованы уже в гражданских отраслях — от автономного транспорта и медицинской визуализации до космической телеметрии и корпоративной защиты данных. Именно поэтому deeptech в израильской версии рождается как побочный продукт очень приземленного опыта решения трудных задач, в которых ограничения никогда не были декоративными.

При этом и сама структура спроса внутри страны меняется вслед за глобальными технологическими циклами. По словам Гольда, в разное время особо ценились выходцы из разных подразделений: когда рынок был сосредоточен на кибербезопасности, в центре внимания оказывались одни траектории (подразделение 8200), когда усилился интерес к автономным системам, спрос сместился к людям с другим инженерным опытом (подразделение 81), а новая волна интереса к космосу подняла ценность тех, кто работал ближе к аэрокосмическим задачам (подразделение 9900). Это делает армию скорее распределенной системой подготовки кадров, из которой венчурный рынок и корпорации постоянно выбирают то, что соответствует текущему горизонту технологий.

Доверие и скорость

Одно из самых точных наблюдений Гольда касается того, как в Израиле принимаются инвестиционные решения, потому что здесь внешне открытый рынок обнаруживает свою внутреннюю плотность. Выпить кофе с фаундером, выслушать питч и вежливо поддержать разговор здесь готовы многие, но реальное решение о деньгах часто строится вокруг того, что сам Гольд называет социальным due diligence: фонду важно понять, где человек служил, с кем работал, через какие команды проходил, кто может о нем рассказать и как он вел себя в ситуациях, когда все шло хорошо и когда все рушилось. Для наблюдателя снаружи это может показаться проявлением закрытости или даже клановости, однако внутри системы такая модель резко сокращает сроки и повышает качество проверки, поскольку позволяет быстро собрать объемный портрет фаундера не по презентации, а по множеству пересекающихся биографических линий.

Отсюда и еще одна особенность израильской среды: решающим ресурсом становится накопленный социальный капитал, а армия оказывается важной, потому что она этот капитал производит в концентрированном виде. Если управляющий партнер фонда понимает, из какого подразделения пришел основатель, он одновременно понимает круг его контактов, уровень его подготовки, возможную траекторию будущих партнерств и даже тип корпораций, которым такая команда потенциально будет интересна для поглощения. В стране, где крупные R&D-центры Google, Intel, Apple и других компаний давно возглавляют люди, сами выросшие из местной технологической среды, эта логика только усиливается: покупатель стартапа, инвестор и фаундер часто ориентируются в одной и той же системе репутаций.

Такая конструкция ускоряет рынок, но одновременно создает порог входа для тех, кто приходит в него извне. Гольд довольно жестко формулирует проблему новых репатриантов: для основателя, у которого нет местного трек-рекорда и собственной сети доверия, поднять деньги у классического израильского фонда гораздо труднее, чем в Лондоне или Кремниевой долине, даже если сама идея выглядит сильной. Прорыв обычно происходит тогда, когда в команде появляется смешанная конфигурация — человек с внешним опытом соединяется с кофаундером, уже встроенным в местный рынок, и тогда продвижение стартапа перестает выглядеть как прыжок в пустоту.

Экономика deep tech

Израильский рынок интересен еще и тем, что deeptech здесь довольно рано стал практической основой для компаний, ориентированных на конкретный спрос глобальных корпораций. Гольд описывает эту среду как маркетплейс корпоративных инноваций: международные компании приходят в Израиль, потому что знают, какие именно технологические вертикали здесь особенно сильны и как быстро локальная сцена умеет доводить узкое решение до пилота, продукта или сделки M&A. После середины 2010-х эта специализация стала особенно заметной, когда выяснилось, что израильская экосистема лучше всего чувствует себя там, где нужны сложные инженерные компетенции — в кибербезопасности, инфраструктуре AI, космосе, квантовых коммуникациях, нейротехнологиях и других сегментах, где между исследованием и рынком лежит большая техническая дистанция.

По этой же причине израильская сцена отличается от американской мечты о гигантских потребительских платформах и от европейской осторожности, которая часто растягивает путь от лаборатории к компании. Здесь основатели и инвесторы чаще смотрят на стартап как на точное технологическое решение для определенного покупателя. Поэтому быстрый экзит воспринимается как логичный результат компании, созданной под понятный корпоративный спрос. Гольд вспоминает, что важным поворотным моментом было поглощение Waze, когда в конкурентной борьбе с Apple и Facebook победило предложение Google, позволившее оставить команду в Израиле вместо релокации — и после этого сама модель поглощения изменилась: корпорации стали чаще покупать местные компании ради создания в Израиле собственного инновационного форпоста.

У такого устройства есть экономическое следствие, которое выходит далеко за пределы венчурной сцены. Если успешная компания после сделки остается частью местной экосистемы, ее сотрудники, вместо того чтобы исчезнуть из страны, перетекают в новые проекты, открывают фонды, становятся техническими директорами, партнерами или людьми, принимающими решения о следующих поглощениях, — и тогда венчур перестает быть отдельным сегментом финансового рынка и становится механизмом воспроизводства целого класса специалистов. Таким образом прикладное знание закрепляется в обществе не через один университет и не через одну большую корпорацию, а через плотную систему обмена между разработкой и предпринимательством.

Пределы модели

Внешний блеск этой системы легко соблазняет на желание воспроизвести ее где-нибудь еще, но Гольд подчеркивает: такой перенос всегда упирается в неприятную правду — чудо плохо копируется целиком, потому что сложилось из слишком конкретного набора обстоятельств. Нельзя по отдельности импортировать только программу софинансирования, только военную подготовку или только культуру спора и получить тот же эффект, если в стране отсутствуют длинная инженерная традиция, привычка к коммерциализации прикладного знания, доверительные сети между элитами и внешний капитал, готовый войти в маленький, но быстрый рынок. Более того, сама израильская модель далека от безупречности: она создает стеклянные потолки и куда хуже считывает тех, чья траектория выпадает из локального канона.

И все же в этой истории есть вывод, который важен далеко за пределами Израиля. Технологическая экосистема возникает там, где спор не разрушает кооперацию, а помогает проверять идеи на прочность, где государство умеет строить правила вместо лозунгов, а переход из науки и инженерии в бизнес не выглядит культурным предательством. В таком контуре стартап оказывается лишь видимой вершиной более глубокой конструкции, в основании которой лежит плотность профессиональных связей и убеждение, что знание должно уметь работать в мире, полном риска, времени в обрез и задач, для которых пока не написано готовое решение.

«Мыслить как учёный» — подкаст основателя ПостНауки Ивара Максутова о людях, которые меняют мир. В каждом выпуске — разговоры с исследователями, предпринимателями, инвесторами и изобретателями. За десятки эпизодов Ивар обсудил большие языковые модели вместе с Михаилом Бурцевым, цифровые данные в фармацевтике с Ириной Ефименко, агротехнологии с Михаилом Тавером и много других тем — от коучинга до фармакогенетики.

ИСТОЧНИК: Постнаука https://postnauka.org/longreads/158032