В то время как венские кофейни порождали модернизм, в белградских кафанах процветали заговоры и ярость. Их столкновение охватило всю Европу.

Антон Чебало. Он писатель и историк, чьи работы публиковались в таких изданиях, как Noema , The Guardian и The Brooklyn Rail , а также во многих других. Он также издает Substack novum , насчитывающий тысячи подписчиков. Живет в Нью-Йорке.

Однажды в 1894 году в венском кафе «Централь» Петер Альтенберг читал в газете статью об исчезновении 15-летней девушки. Он решил написать в её честь короткое стихотворение. По счастливой случайности в кафе зашли некоторые из великих деятелей венской литературы: Артур Шницлер, Хуго фон Хофманнсталь, Феликс Зальтен, Рихард Беер-Хофманн и Герман Бар. Шницлер, удивлённый тем, что Альтенберг пишет стихи, тут же взял его стихотворение и передал Беер-Хофманну, который прочитал его на встрече в то воскресенье. Затем Бар, услышав стихотворение лично, разыскал Альтенберга, чтобы тот писал для журнала. Позже сатирик Карл Краус привёл его к издателю.

Таковы были обстоятельства, которые привели к тому, что Альтенберг, продавец сигарет, в 34 года стал писателем. «Только подумайте, — писал он позже, — от каких совпадений зависит судьба человека!» До конца жизни он указывал «Кафе Централь» в качестве своего почтового адреса.

В то время только в городе насчитывалось около 1000 таких кофеен. Кафе «Централь» было одним из самых известных, и его директор Бертольд Виртель сравнивал его с «домом жизни». Вглубь дома тянулась череда прокуренных комнат, предназначенных для бильярда, шахмат, карточных игр и, конечно же, кофепития, и в конце этой череды располагался высокий открытый двор, населенный людьми, наиболее далекими от внешней реальности. Здесь можно было потерять всю свою жизнь, и многие так и делали. Велись споры о том, являются ли кофейни действительно местом творчества или же местом легкомысленной лени. Многие решили оставить кофейню, словно это был порок, и так и не смогли избавиться от этой привычки. «Нет, с этого момента, хватит этого вялого существования, этого зверского безделья», — писал один удрученный посетитель; потерянное время лишь «притупило мой собственный интеллект».

Тем не менее, творчество здесь процветало. Модернистское искусство зародилось в этих кофейнях, а литературная тусовка, давшая название Альтенбергу, получила название «Молодая Вена». Для многих художников-покровителей эта непринужденная социальная обстановка была убежищем от враждебности на улице. Как и любой замкнутый мир, кофейня создавала свою собственную, частную чувствительность – ироничную по отношению к жизни и циничную по отношению к тому, что могут предложить институции. Для Альтенберга кофейня была домом. Зальтен говорил, что он «коренной житель этого места, но при этом родом из другого места».

За пределами этих уютных кафе простиралась Австро-Венгрия, огромная многокультурная империя, не похожая ни на одну другую на континенте. Династия Габсбургов правила австрийскими землями с XIII века . В 1867 году Австрия объединилась с Венгрией, образовав Двойную монархию — запутанную смесь национальностей, языков и религий, которые часто конфликтовали друг с другом. К 1910 году население страны составляло более 51 миллиона человек, говорящих на 11 разных языках. Во время визита в 1898 году Марк Твен с юмором писал, что вместо этого существовало «одиннадцать различных видов зависти, вражды и противоборствующих интересов». Драки в парламенте были обычным явлением, и даже название улицы могло вызвать вражду. В армии офицеры разговаривали со своими многонациональными солдатами на примитивном пиджине, известном как «армейский славянский». Однако даже это в итоге стало оскорбительным.

Несмотря на то, что многообразие народов Австро-Венгрии придавало империи политическую силу, она долгое время сохраняла свою пошатнувшуюся стабильность. Разнообразие империи объяснялось не какими-либо либеральными убеждениями, а постепенным накоплением территорий Габсбургами на протяжении столетий. Чтобы успокоить своих новых мусульманских подданных, в 1912 году Австро-Венгрия даже включила ислам в число официально признанных религий наряду с католицизмом, греческим православием, протестантизмом и иудаизмом.

Во главе этой разросшейся империи стоял император Франц Иосиф I, чье правление (1848-1916) было настолько долгим, что создавало впечатление вечной стабильности. В то время как общество под ним быстро модернизировалось, он правил как патриарх, неукоснительно соблюдая приличия. Но сами Габсбурги находились в смятении. Первый наследник Франца Иосифа, его сын Рудольф, покончил жизнь самоубийством, заключив любовный договор со своей любовницей; второй в очереди, брат императора, умер от тифа. Другой брат, Максимилиан, недолгое время был императором Мексики, пока его не казнили, а жена Франца Иосифа, Елизавета, была убита в 1898 году. Учитывая эти чрезвычайные обстоятельства, его преемником стал его племянник, эрцгерцог Франц Фердинанд. Будучи реформатором, Фердинанд был не менее традиционалистом, чем сам Франц Иосиф, и столь же страстно отстаивал целостность Двойной монархии.

Кофе употреблялся в сопровождении крепкого алкоголя, который легко можно было выпить в избытке.

Строгий порядок империи обеспечивал некоторую защиту от подъема национального сепаратизма, сотрясавшего тогда Европу. Для многих националистов Австро-Венгрия была пятном на историческом прогрессе. В частности, для сербских националистов существование империи было оскорблением их более высоких мечтаний. Сербия получила международное признание своей независимости только в 1878 году, и большинство сербов и других южных славян даже не проживали в ее границах. Тот факт, что большинство из них жили в Австро-Венгрии, а не в Сербии, рассматривался ее националистами как великая трагедия.

В то время как империя пользовалась ощущением стабильности, Сербия переживала постоянные потрясения. XIX век в истории страны был отмечен долгой борьбой против османского владычества. В начале 1800-х годов сербы пережили два крупных восстания, прежде чем добиться автономии. Остаток столетия они посвятили укреплению хрупкой государственности, защищаясь от соперничества великих держав. Соседние страны Сербии были столь же хрупкими и склонными к нестабильности. Соседняя Османская Македония постоянно сталкивалась с восстаниями, а балканские государства воевали в двух войнах между 1912 и 1913 годами. Затем была Босния – объект пристального внимания всех сербских националистов. Оккупированная Австро-Венгрией в 1878 году, она была полностью аннексирована к 1908 году, что вызвало широкое негодование среди сербов.

Хотя австро-венгерские чиновники знали о возможности войны с Сербией, её удалось избежать до 1914 года благодаря тонкой дипломатии и некоторой доле удачи. Однако они недооценили глубину враждебности по отношению к Сербии. В повседневной жизни империи это просто не ощущалось. Но чувства усиливались, разгораясь в сербских кофейнях: кафанах . Это были места глубоких эмоций, сплетен и радикализма. Кофе употребляли вместе с крепким алкоголем, который легко было выпить в избытке. Посетители предавались как радостным развлечениям, так и скорби, и неуемная энергия накапливалась, словно требуя освобождения. Столкновение этих двух совершенно разных миров привело к концу того, что считалось вечной империей.

Точно неизвестно, как кофе впервые попал в Вену, но предания гласят, что это произошло во время османской осады 1683 года. Загадочные мешки с кофейными зернами, оставленные побежденными солдатами, оказались ароматными. Затем их доработали, добавив молоко и сахар, и в 1685 году армянский купец открыл первую в Вене кофейню. В последующие два столетия вокруг этих кафе сформировалась целая культура, ставшая местом для общения и чтения газет. К середине 1820-х годов они начали приобретать литературную известность, особенно кофейня «Сильбернес» — предшественница модернистской сцены, которая захватила Вену.

Однако на Балканах кофейная культура имела более глубокие корни, поскольку там непосредственно правили османы, навязывая свои обычаи. Как отмечал османско-боснийский историк Ибрагим Печеви, даже в XVI веке кафаны ассоциировались с бездельниками, любителями удовольствий и литераторами. Тем не менее, писатели, посещавшие кафаны в османские времена, причислялись к аморальным и бездарным. Современник Печеви, историк Гелиболулу Мустафа Али, не удержался от замечания, что «истинные поэты и ученые — это не те, кто сочиняет стихи в кафанах ».

Народная радикальная партия проводила собрания на Булеваре и в Москве; прогрессисты — в Касине.

В последующие столетия кафаны приобрели огромное значение для сербов и других южных славян под османской оккупацией. Поскольку у них было очень мало собственных общественных учреждений, общественная жизнь вынуждена была искать другие выходы. Люди находили свой голос на рынках, в трактирах и, прежде всего, в кафанах . Как заметил сербский писатель Бранислав Нушич, «наши кафаны до войны были единственным выражением нашей общественной жизни». Рабочие приходили сюда в поисках работы. Больные находили здесь врачей, а клиенты — адвокатов. Свахи устраивали возможные браки. В Белграде кафаны стали местом многих первых событий: первой электрической лампочки, первой телефонной линии, первой книжной ярмарки и первого кинопоказа. Даже театральные залы с трудом могли конкурировать с этими пространствами, которые публика часто предпочитала, поскольку там проходили водевиль, легкие музыкальные комедии и другие интерактивные представления. Кафана была местом , где разворачивалась драма жизни.

К концу XIX века сербские кафаны превратились в политически обозначенные территории, каждая из которых представляла собой отдельный мир, отличающийся ценностями и классовой принадлежностью. Редко когда дисциплинированный сторонник одной партии ступал ногой в кафану другой . Народная радикальная партия собиралась на Булеваре и Москве; прогрессисты — в Касине. Сами выборы были непредсказуемыми и часто сопровождались насилием, особенно после того, как король Милан I аннулировал результаты в 1883 году. Как рассказывает Нушич, кафаны часто служили «полевыми госпиталями, куда привозили какого-нибудь сознательного избирателя с проломленным черепом, чтобы ему обработали раны и восстановили силы».

В этих местах кипела политическая ярость, а вместе с ней и заговоры, наиболее известным примером которых стал 1903 год. В июне того года десятки армейских офицеров собрались в белградских кафанах , пили и буйствовали. Герберт Вивиан, британский путешественник, сопровождал их в «Сербской Круне» в ночь заговора. Он описал лица офицеров как «красневшие и блестящие, глаза их сверкали, как у диких зверей, и в безумном смехе было что-то особенно дьявольское». С течением времени смех сменился тревожной серьезностью. Опьяненные офицеры двинулись к дворцу и убили сербского короля Александра и королеву Драгу, которых считали предателями националистического дела. Затем они изуродовали их тела, после чего сбросили их с балкона спальни в сад. Наряду с «Сербской Круной», в заговоре, который напоминал жестокий пьяный беспредел, но на самом деле был тщательно спланированным актом насилия, были замешаны еще четыре кафаны .

Политическая жизнь Австро-Венгрии, возможно, и была бурной, но она никогда не достигала уровня насилия, наблюдаемого в Сербии. В своей автобиографии «Мир вчерашний» (1942) Стефан Цвейг сравнил довоенный период с «золотым веком стабильности», когда «всё в нашей почти тысячелетней австрийской монархии, казалось, основывалось на постоянстве». Жители Вены, писал он, жили в своей империи, как будто это был «крепкий каменный дом».

Несмотря на недостатки империи, её патриоты считали, что будущее обеспечено. Средний класс выглядел здоровее, лучше одевался и имел больше удобств, чем когда-либо. Многие верили, как говорил Цвейг, что «технический прогресс человечества неизбежно должен привести к столь же быстрому моральному подъёму». То, что происходило в соседней Сербии или где-либо за пределами Австро-Венгрии, было слишком легко игнорировать. «Буровая война, русско-японская война и Балканская война сами по себе не повлияли на жизнь моих родителей, — писал он, — и, честно говоря, какое им было дело до того, что происходило за пределами Австрии?»

Опираясь на стабильность империи, венские художники, напротив, обратились к внутреннему миру. Они занимались искусством с болезненным осознанием внутренних потрясений, которые породила современность. Хофманнсталь, присутствовавший при открытии Альтенберга в «Центральном кафе», написал длинное вымышленное письмо, отражающее это настроение. В «Письме лорда Чандоса» (1902) он сетовал на потерю способности ясно мыслить и говорить: «Для меня всё распадалось на части, а эти части — снова на части». Молодая Вена считала жизнь, выраженную как единое целое, безнадежным делом. Стихотворение Райнера Марии Рильке о пантере в клетке вполне могло бы быть написано о модернистах империи: «Ему кажется, что есть/тысяча решеток; а за решетками — нет мира».

Венское кафе было рассадником слухов. Хотя там и царила атмосфера сплетен, в нем ощущалась демократичность, пусть и преимущественно мужская.

Молодая Вена была обязана одному человеку, который, казалось, говорил непосредственно об их положении. В 1890-х годах философ и физик Эрнст Мах обрел преданных последователей, утверждая, что «я» — это «удобная фикция». Мах, казалось, подтверждал импрессионистский импульс, пришедший из Парижа: чувственная жизнь была средством понимания своей раздробленной внутренней сущности. Альтенберг сравнивал свои собственные тексты с неким «телеграфным стилем души». Мах придавал этому стилю эмпирическую основу, и его слова электризовали молодую Вену. Для них, чья литературная жизнь определялась случайностью и нестабильностью, писать и жить в кофейне означало воплощать идеи Маха. Искусство должно было быть переосмыслено, чтобы соответствовать этому новому пониманию себя. Молодая Вена страстно подхватила эти идеи посредством афористических текстов, полужурналистских фельетонов о повседневной жизни и зарисовок — создавая свои произведения в кофейнях, которые они посещали.

В Вене царила атмосфера свободы творчества, однако один критик придерживался иного мнения. Карл Краус запомнился как пламенный сатирик, начавший свою карьеру с критики венской литературной сцены, собравшейся вокруг кафе «Гриенштайдль» (часто уничижительно называемого «Кафе мегаломания»). Его эссе «Разрушенная литература» (1897), опубликованное, когда ему было всего 23 года, принесло Краусу известность. Пародируя импрессионистский стиль, он писал: «Отсутствие таланта, преждевременная мягкость, позы, мания величия, местная девушка, галстук, манеры, неправильные дативы, монокль и таинственные нервы — всё это должно исчезнуть». Текст был настолько провокационным, что его подверг нападкам другой писатель, Феликс Зальтен.

Эти драмы совпали с последними днями кафе «Гриенштайдль», которое было снесено в 1897 году для реконструкции города. В следующем году молодая Вена официально переехала в свой новый дом, кафе «Централь». Несмотря на товарищеские отношения, критик Альфред Польгар рассказывал, как они жили «на грани одиночества». Кружок художников был «организацией дезорганизованных», состоящей из людей, которые любили и ненавидели друг друга в равной мере. Один жил «паразитически на анекдотах, которые циркулируют вокруг него». Кофейня была фабрикой слухов. Хотя там царила атмосфера сплетен, в ней ощущалась демократичность, пусть и преимущественно мужская. Цвейг назвал её «лучшим местом для получения знаний обо всём новом… своего рода демократическим клубом, доступным каждому за недорогой чашкой кофе». Даже если это не совсем так, это был идеал.

Краус утверждал, что кофейня была всего лишь его рабочим местом. Однако для многих других художников-меценатов это было целое мировоззрение. «Это кофейня, принимайте её такой, какая она есть!» — писала Польгар. В стихотворении Альтенберга «Кофейня» (1918) перечислены многочисленные причины, побудившие зайти туда: «Ваши ботинки порваны… вы практически на грани самоубийства… вы ненавидите и презираете людей, и всё же не можете жить без них — кофейня!» В отличие от внешнего мира, это было место, где бесцельность освящала пребывание. И художников тянуло туда, как «убийцу на место преступления», по словам Польгар, место, где они тоже «убили столько времени, стерли целые годы».

В сараях мужчины говорили об «оружии и бомбах, которые они спрятали в своих жилищах», о заговорах и грядущей войне.

В то время как война для Австро-Венгрии была далёким воспоминанием, в Сербии раны ещё не зажили. В 1912 году она вместе с другими балканскими государствами атаковала умирающую Османскую империю и одержала победу. В 1913 году она вела ещё одну войну против Болгарии, оккупировавшей Македонию. Воодушевлённые обеими победами и увеличившись в размерах вдвое, жители Сербии были взволнованы. Границы были неупорядоченными, а внешний мир постоянно проникал в страну, наполняя саванны слухами и героическими историями.

Недорогой кофе и напитки были общим занятием для солдат, возвращающихся с фронта. Ветераны проповедовали идеи революции и Великой Сербии. В кафанах, которые они часто посещали, эти люди открыто хвастались своими подвигами против турок и болгар. Они говорили об «оружии и бомбах, которые они все еще прятали в своих жилищах», о заговорах и будущей войне. Эти истории распространились, и многие стали рассматривать Австро-Венгрию как последнего противника Сербии.

Их недовольство было сосредоточено на соседней Боснии, аннексированной несколькими годами ранее, в 1908 году. В том году революционные младотурки пришли к власти в Константинополе, и возникли опасения, что новое правительство возобновит османские претензии на Боснию. Чтобы предотвратить это, Австро-Венгрия аннексировала территорию. Поскольку большинство населения Боснии составляли сербы, это вызвало гнев. На знаменательном митинге в Белграде, возглавляемом писателем Браниславом Нушичем, он обратился к гневу с призывом к оружию: «В бой! На Дрину! Война Австрии! Смерть грабителям!»

Аннексия вызвала волну недовольства среди боснийской молодежи, хлынувшей в Белград. В городских кафе их привлекали разговоры ветеранов и идеологов. Ветераны, носившие традиционные православные бороды и обладавшие авторитетом военного опыта, брали этих молодых эмигрантов под свою опеку, как отцов. Большинство из этих избранных сыновей были бедны и легко поддавались влиянию, и рассказы поддерживали в них брожение.

Как писал историк Иоахим Ремак в своей книге «Сараево » (1959), «обе группы, казалось, вечно жили в ожидании какого-то великого события, которое изменит их жизнь». Их объединяла бедность, но также и убежденность в том, что они станут авангардом совершенно иного будущего: страны для сербов и всех других южных славян под названием Югославия. Именно в этой лихорадочной атмосфере в Белград приехал впечатлительный и бедный молодой человек по имени Гаврило Принцип. Отвергнутый сербской армией из-за своего невысокого роста, он чувствовал себя униженным, вынужденным впитывать военные истории из вторых рук. Он и его сообщники часто посещали кафе «Златна Моруна» . Во дворе он тренировался в стрельбе.

Что же такого тревожило Крауса в венских литературных кофейнях? Он не знал глубины гнева и негодования на Балканах. И всё же он понимал, что раздробленность и замкнутость венских писателей имеют катастрофические последствия. Он сравнивал империю с «экспериментальной станцией для уничтожения мира». Для Крауса художники превратили внешний мир в отстранённое украшение. Они культивировали своего рода прекрасный невроз, который делал их невосприимчивыми к катастрофе. В одном из писем начала 1893 года Краус писал: «Я ненавижу и ненавидел эту ложную, лживую «декаданс», которая вечно заигрывает сама с собой». Этот стиль проникал даже в газеты. Как он писал во время Балканских войн: «Австрию на Балканах представляли импрессионисты». Военные журналисты писали так, будто были в основном озабочены собственными субъективными чувствами.

Жестокий национализм, бушевавший на Балканах, был чужд Вене, но его радикалы все же нашли путь в город. Владимир Гачинович, лидер революционной тайной ячейки «Молодая Босния», учился в Венском университете с 1910 по 1912 год в составе группы из 30 молодых людей из Боснии. Пуританин, движимый исторической обидой, он был возмущен гедонистическим поведением своих сверстников. В Вене он видел, как его сербские и боснийские соотечественники проводят «пустые часы» в кафе, и рассматривал это как свидетельство их «физической, интеллектуальной и моральной деградации». Он упрекал своих однокурсников за «катастрофический образ жизни в кафе, полных цинизма». Он опасался, что они могут принести эту безответственность домой. Как писал Гачинович, «эти молодые люди… впитывают в себя самые неприглядные стороны Европы в трущобах Вены, Берлина и Парижа, которые они впоследствии приносят нам». Вместо этого он занимался созданием подпольных ячеек, основав две в Вене, пять в Сараево, одну в Загребе и еще одну в Пакраце, Хорватия.

Гачинович представлял собой антипод «Молодой Вены». Венские художники обратились внутрь себя, чтобы исследовать свою внутреннюю сущность. Гачинович и «Молодая Босния», напротив, были аскетами, для которых тело и его удовольствия не имели смысла. Основные члены группы воздерживались от секса и алкоголя. В отличие от «Молодой Вены», которая возвела свою бесцельность в ранг искусства, «Молодая Босния» определялась всепоглощающей преданностью своему делу. Их описывали как «тихих, молодых, истощенных, напряженных, яростно колеблющихся между сентиментальными настроениями и безжалостной революционной агрессией». Группа действовала без формальной структуры. В политическом плане они стремились к созданию единого государства для южных славян, и на них влияли различные анархистские, социалистические и националистические тексты. Больше всего их объединяла романтическая вера в то, что через разрушение рождается прекрасное созидание. Радикальный акт должен был придать их жизни смысл.

Осознание того, что они, скорее всего, умрут от туберкулеза, усилило их желание действовать.

Хотя большинство посетителей кафе «Централь» ничего не знали о Гачиновиче и его последователях, было одно исключение: Лев Троцкий. Известный тогда под своим настоящим именем Бронштейн, он жил в Вене с 1907 года. Кафе хорошо служило ему, предлагая 250 международных газет. Он заработал репутацию искусного шахматиста и часто сидел в одиночестве среди газет и сигарет. Хотя мы не знаем, насколько часто Троцкий общался с молодыми венцами в кафе «Централь», он, должно быть, был с ними знаком; Краус был удивлен, узнав, что позже он возглавил русскую революцию 1917 года: «Кто бы мог ожидать такого от господина Бронштейна из кафе «Централь»!»

Троцкий встречался с Гачиновичем лишь однажды, в кафе «Де ла Ротонд» в Париже, но никогда в Вене. Он был потрясен аскетизмом Гачиновича, описав его как «одного из тех типов, которые рождены вызывать чувство беспокойства у упорядоченных людей». Однако Троцкий, как и Гачинович, подозревал, что за неторопливым темпом Вены скрываются более мрачные истины. В своих отношениях с социалистами Австро-Венгрии — он мало писал о самой литературной сцене — он критиковал их за то, что они не осознавали бедствия, которое вскоре могло их постигнуть. Троцкий поддержал диагноз Крауса о «кофейной близорукости». Венские интеллектуалы не могли разглядеть «гигантский солдатский сапог над муравейником, в котором они с такой самоотверженностью носились».

Гачинович впервые встретил Принципа в Сараево в 1912 году. Произведённое на Принципа впечатление, несмотря на то, что он был всего на четыре года старше, было огромным. Боривое Евтич, который познакомил их в своей квартире, позже писал, что Принцип был «с Гачиновичем даже тогда, когда его не было рядом». Он хотел подражать Гачиновичу в его презрении к мирским удовольствиям, идеологическом рвении и спокойном поведении в перенесении страданий.

«Златна Моруна» была скромным заведением с сомнительной репутацией. Как и многие кафаны в Белграде, её посещали рабочие, торговцы, ремесленники и студенты, а также постоянно присутствующие полицейские информаторы. Бильярд и азартные игры были распространённым способом скоротать время, как и курение и распитие спиртных напитков. Через дорогу находился рыбный рынок, где продавали белужьего осетра ( моруну ), от которого кафана и получила своё название. Принцип не раз ночевал напротив «Златны Моруны» после того, как его выселяли за небольшую задолженность. Вместе с двумя другими сообщниками, Трифко Грабежем и Неделько Чабриновичем, они сделали эту кафану своей базой. Трио жило на грани. Им почти нечего было терять, так как все трое страдали от туберкулёза. Осознание того, что они, вероятно, умрут от болезни, усиливало их желание действовать. Девиз «Молодой Боснии» отражал их фанатичный настрой: «Мы хотим либо умереть при жизни, либо жить в смерти».

В апреле 1914 года в «Златну Моруну» пришло письмо, адресованное Чабриновичу. Внутри была газетная вырезка, сообщавшая о скором визите в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника престола. В письме не содержалось никаких советов или призывов к действию. Евтич много лет спустя свидетельствовал (возможно, неправдой), что они открыли письмо вместе. Вырезка передавалась «из рук в руки почти молча». Одной лишь даты визита Фердинанда — 28 июня — было «достаточно, чтобы мы единодушно, без обсуждения, решили, что нам следует предпринять». Приезд эрцгерцога также совпал с Видовданом, праздником, посвященным поражению Сербии от османских армий в Косово. Это придало их плану пророческий характер. В тот день Принцип убил эрцгерцога, и вскоре Европа погрузилась в войну, которая уничтожила Австро-Венгрию.

Арест Принципа после убийства стал первым случаем, когда он ступил на австро-венгерскую землю. Последние дни он провел в крепости Терезин в Богемии. Больной туберкулезом, он лишился правой руки и умер от истощения 28 апреля 1918 года . Он не дожил до конца Первой мировой войны. Несмотря на то, что он никогда не был в Вене, он выцарапал на стенах цитату, которая вполне могла бы принадлежать его кумиру Гачиновичу: «Наши призраки будут бродить по Вене и по дворцу, пугая господ».

ИСТОЧНИК: Aeon https://aeon.co/essays/viennas-cafes-inspired-poets-belgrades-bred-dissent