6 июня прошлого года на одном из центральных радиоканалов России два образованных и сведущих чело­века обсуждали день рождения Пушкина. Это были не филологи, но один писал стихи, был поэтом-бардом и прочел свои строки: «Его Россия крепостная/ На воспитание взяла».

Светлана Кайдаш — Лакшина

Беседа была в основном посвящена той роли, которую в жизни Пушкина сыграла крепостная няня Арина Родионовна в Михайловском, в псковской глуши, куда он прибыл в ссылку в сентябре 1824 года, 25-летним зрелым поэтом, которого уже знала вся читающая Россия. И стихи он писал на русском языке. Но, по мнению собеседников, Пушкин чуть ли не заговорил на русском языке со своей няней, а уж «рус­скость» свою он получил от нее; «иначе был бы африканским поэтом», ведь «доселе он говорил почти исклю­чительно на французском языке». Также собеседники его назвали «русскоязычным поэтом».

Возражать этим образованным людям просто неловко, но все-таки Пушкин был не русскоязычным, а великим русским поэтом. Эта «трихина» (словцо Достоевского) живет у нас в обществе с 1990-х годов, когда выводили из употребления слово «русский». Об этом написал в своей предсмертной статье Владимир Яковлевич Лакшин — «Россия и русские на своих похоронах» («Независимая газета», 1993, 27 марта). Тогда русских объявили несуществующим народом, предрекая ему скорый распад на племена.

Пушкин был исключительно африканцем, Лермонтов шотландцем и т. д. Ну а если уж и спустя 30 лет мы продолжаем говорить об «африканском» поэте, то давайте посчитаем, сколько в Пушкине было «афри­канской» крови. Итак, обратимся к его прадеду — Абраму Петровичу Ганнибалу, крестнику и любимцу Пе­тра I. Он родился в Эфиопии (1696-1781) и семилетним мальчиком был увезен из отцовского дома в Тур­цию, в сераль, где воспитывались и обучались пажи султана. По сговору с визирем троих увезли в Москву, смышленых и толковых «арапчат». Мальчик стал любимцем Петра I и сопровождал его всюду — и в Полтав­ской битве, в Прутском походе, в Гангуте. Через несколько лет царь оставил его в Париже учиться точным наукам, и тот вернулся в Россию спустя пять лет капитаном французской армии. После годового испыта­ния он вновь секретарь Петра и хранитель чертежей при нем. Строил корабельные доки для ремонта су­дов в Кронштадте, крепостные укрепления в Риге. «Возрос усерден, неподкупен,/ Царю наперсник, а не раб».

После смерти царя обучал его внука, Петра II, сына царевича Алексея, геометрии и фортификации, со­ставил учебник. Абрам Петрович был первым инженером в стране. Меньшиков сослал его в Сибирь постро­ить Селенгинскую крепость под Иркутском, где он впервые назван «поручик Абрам Петров, араб Ганнибал».

Пушкин писал в Михайловском: «Петра питомец…/ Скрывался прадед мой Арап…» Вернувшись из Си­бири, в Ревеле он женился в 40 лет на полунемке-полушведке Христине Матвеевне Шёберг, не разведясь с первой женой — гречанкой. За это Ганнибал имел многолетние неприятности, и их брак был признан лишь спустя долгие годы.

Императрица Елизавета Петровна возвела любимца отца в генерал-майоры, назначила обер-комен- дантом Ревеля и пожаловала землю в Псковской губернии. Ганнибал выполнял и ее секретные поручения, определяя места строительства крепостей на границе со Швецией. Затем было звание полного генерала, жизнь в столице, назначение начальником Ладожского канала и Кронштадтских укреплений. Внук Петра Первого, Петр III, отправил его в отставку, хотя он был главный инженер Российской империи.

Супруги Ганнибал имели трех дочерей и четырех сыновей. Однако вернемся к «африканству». Сын Абрама Петровича Иосиф (Осип), как и его братья и сестры, имел половину африканской крови и женился на Марии Алексеевне Пушкиной (именно так!) из древнего рода Пушкиных, сильно пострадавшего при Иване Гроз­ном и при Петре I. У них родилась дочь Надежда Осиповна, у которой была уже четверть африканской кро­ви. Надежда Осиповна Ганнибал вышла замуж за своего троюродного дядю Сергея Львовича Пушкина. Это родители поэта.

Таким образом, в Александре Сергеевиче всего лишь одна восьмая африканской крови. Так произошло двойное слияние двух родов — Пушкиных и Ганнибалов, через отца и дочь. И что — эта восьмушка застави­ла бы Пушкина стать африканским поэтом? Если бы не «крепостная Россия»? А откуда у него такая страст­ная любовь к русскому народу с его обычаями? Русской природе? Русской истории с «любовью к отеческим гробам»? «Борис Годунов» и «Медный всадник»? «Пиковая дама» и «Полтава»? «Дубровский» и «Капитан­ская дочка»? «История Петра Первого» и «История пугачевского бунта»? Это все корневые точки. Пушкин был не только историческим писателем, но и историком-исследователем. Это тоже от няни Арины Родио­новны? Может быть, пора отказаться от этого долговечного и замшелого мифа? Толща его непробиваема.

Мы часто любим равняться на Европу. Заглянем и туда. Почему-то никто во Франции — следовательно, и во всем мире! — не вспоминает, что родная бабка (не прадед!) у знаменитого романиста Александра Дюма была рабыней на острове Гаити. Дед его, французский офицер, выкупил ее и женился на рабыне. У Дюма были курчавые волосы и темная кожа, более «африканские», чем у Пушкина. Никто, однако, не смеет сказать, что Дюма — гаитянский писатель. Дюма путешествовал по России, описал это, знал о дуэли русского поэта, ее трагическом исходе, но дал герою своего романа «Граф Монте-Кристо» (1844-1846) фамилию убийцы Пушкина — Дантес. Этот Дантес мстил всем и за все. А за что мстил француз Дантес в России, убив «наше всё»? Может быть, за поражение Наполеона в 1812 году? Непонятно. Живой Дантес вернулся во Францию, стал сенатором и прожил долгую жизнь.

Арину Родионовну превозносили в советское время как доказательство народности поэта. Он действи­тельно ее очень любил, с удовольствием слушал ее русские сказки, посвятил ей чудесные стихи: «Подруга дней моих суровых,/ Голубка дряхлая моя…» Мы знаем это с детства. Не так давно мне пришлось выдержать сражение с автором книжки о Пушкине, где няня была также представлена как основной источник «рус­скости» поэта. Мне все-таки удалось уговорить его вспомнить родную бабушку по матери Александра Сер­геевича — Марию Алексеевну Ганнибал (1745-1818) из древнего княжеского рода.

В Михайловском, где он похоронен, бывали или знают о нем многие. А вот о подмосковном Захаро­ве, имении бабушки, где Пушкин в детстве проводил летние месяцы до отъезда в лицей, слышали далеко не все. Не бывал там и мой автор. Между тем там прекрасный парк, где ныне даже стоит скульптура, изо­бражающая бабушку в «чепце, в старинном одеянье» и рядом внука с книжкой в руках, усадебный дом-му­зей (по преданию, там ночевал Наполеон перед Бородиным). В лицее Пушкин вспоминал о Захарове:

Мне видится мое селенье,

Мое Захарово; оно

С заборами к реке волнистой,

С мостом и рощею тенистой,

Зерцалом вод отражено.

На холме домик мой; с балкона

Могу сойти в веселый сад…

Вот здесь под дубом наклоненным

С Горацием и Лафонтеном

В приятных погружен мечтах».

За год до смерти бабушки в стихотворении «Сон» он вспоминает и о ней:

Ах! умолчу ль о мамушке моей,

О прелести таинственных ночей,

Когда в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклоня,

С усердием перекрестит меня

И шепотом рассказывать мне станет

О мертвецах, о подвигах Бовы.

Терялся я в порыве сладких дум;

В глуши лесной, средь муромских пустыней

Встречал лихих Полканов и Добрыней,

И в вымыслах носился юный ум.»

Бабушка приходила перекрестить внука на ночь. Видимо, «мамушкой» Пушкин называл бабушку из го­рести от наказаний матери (она надолго завязывала ему руки за спиной, чтобы не тер ладошки; сажала в углу гостиной, огородив стульями, на обозрение гостям и пр.). Мария Алексеевна жила с семьей дочери, зятем, внуками зимой в московском доме. По свидетельству известной мемуаристки Яньковой, она и вела весь дом, больше всех занималась воспитанием детей, нанимала нянек, дядек, гувернеров, учителей, а так­же сама занималась с ними. Она говорила только по-русски, и когда Саша поступил в лицей, он на вступи­тельных экзаменах показал знание «российского языка» — «очень хорошо», французского — просто «хоро­шо». Поэт писал, что Пушкины «ведут свой род с XIII века», от человека знатного, «мужа честнаго», говорит летописец, приехавшего в Россию во время княжества святого Александра Ярославича Невского».

Вторая бабушка, мать отца, Ольга Васильевна Пушкина умерла рано (1802), но успела окрестить внука Александра вместе с графом Артемием Ивановичем Воронцовым. Он был внуком знаменитого Артемия Волынского, казненного по проискам Бирона, а его дочь была троюродной сестрой царицы Елизаветы Пе­тровны. Граф был женат на двоюродной сестре бабушки Ганнибал. Поэт писал о ней:

Люблю от бабушки московской

Я толки слушать о родне,
О толстобрюхой старине…
Мне жаль, что нашей славы звуки
Уже нам чужды».

«Толстобрюхая старина» — это Древняя Русь.

Мать Марии Алексеевны была княжна Ржевская — из киевских, смоленских и, наконец, удельных кня­зей Ржевских (Ржев). Удельные князья Ржева, входившего в Смоленское княжество, происходили от Рю­рика и были «смоленские княжата Ржевские». Однако они потеряли свой удел в XIV веке вместе с правом писаться князьями и поступили на московскую службу, «князьями не писались». На части их земель был выстроен Иосифо-Волоколамский монастырь.

В 1785 году, когда все русское дворянство было расписано по шести книгам, Ржевские были занесены в шестую часть Родословной книги как «древние благородные», несмотря на бедность рода. За ними был закреплен герб, где изображена пушка (от Смоленска) и райская птичка на ней, шапка и мантия как сви­детельство княжеского достоинства, а горностаевая мантия указывала на происхождение от Рюрика. Пер­вый том Гербовника с гербом Ржевских вышел в 1797 году и был известен Пушкину. Знал он и о происхож­дении своем от Рюрика:

Мой Езерский

Происходил от тех вождей,

Чей дух воинственный и зверский
Был древле ужасом морей».

Ржевские служили России многие века, были воеводами, дипломатами. Родион Федорович Ржевский был воеводой в войске Дмитрия Донского, сражался на Куликовом поле со вторгшейся ордой Мамая. Пуш­кин писал о нем:

Упился кровию татар

Между Непрядвою и Доном,

Ударя с тыла в кучу их,

С дружиной суздальцев своих».

Пушкин говорил о себе:

Могучих предков правнук бедный,

Люблю встречать их имена

В двух-трех томах Карамзина».

О Ржевском, погибшем в Смуту, Карамзин написал, что он «великодушно принял смерть», ибо «любил отечество» (заслонил собой). Иван Иванович Ржевский 3-й (ум. 1640) женился на Степаниде Андреевне Ми­лославской (ум. 1651), и сын Иван оказался в родстве (четвероюродный брат) с царицей Марией Милослав­ской, первой женой царя Алексея Михайловича Романова. Дети их, цари Иван, Федор, царевна Софья, стали также родственниками Ржевских. Родство и близость с Софьей станут причиной гонений. Этот Иван Ива­нович Ржевский 4-й (1615-1678), прямой предок Пушкина, его пращур (пращур — отец щура, щур — отец прапрадеда), вел прямые переговоры с Польшей, был воеводой и оборонял Чигирин от войска турецкого султана и крымского хана.. Во время осады города погиб от гранаты. Сын его Алексей (1638-1690) состоял в комиссии 1682 года по уничтожению старых архивов с родословиями древних родов, которые были со­жжены, и местничество отменили. Алексей Иванович был сослан по делу царевны Софьи как ее родствен­ник, сторонник и приближенный. Сохранился отрывок Пушкина «Планов повести о стрельце», где стрелец влюбляется в Ржевскую, но получает отказ, Стрелецкий бунт и т. д. В повести должны были быть и царевна Софья, и старообрядец, и боярин. В «Истории Петра Великого» Пушкин упомянет Ржевских. В «Арапе Петра Великого» Пушкин своего прадеда Абрама Петровича Ганнибала первым браком женил не на гречанке, что было в действительности, а на Ржевской. Хотя это его сын Осип, дед поэта, женился на Пушкиной, мать кото­рой была урожденной княжной Ржевской, вышла замуж за капитана Пушкина. Это была прабабушка поэта.

У Марии Алексеевны Ганнибал сестра ее Анастасия состояла в родстве с Лопухиной, первой женой Пе­тра I, и сыном ее, царевичем Алексеем. Когда шло следствие по «делу царевича Алексея», то пострадали и они. Пушкин упоминает их в «Истории Петра I». Абрам Петрович в повести рассуждает: «Государь прав… Свадьба с молодою Ржевскою присоединит меня к гордому русскому дворянству, и я перестану быть пришель­цем в новом моем отечестве». Весь уклад дома Ржевских Пушкин описывает с любовью как московский, до­петровский, а не петербургский. В Смуту Ржевские «в те дни немало отчизне пользы принесли». При Петре род пострадал как сторонник Лопухиных:

Мне жаль, что сих родов боярских

Бледнеет блеск и никнет дух,

Мне жаль, что нет князей Пожарских,
Что о других пропал и слух.

И все же в центре Москвы, на Варварке, недалеко от Спасских ворот Кремля, рядом с палатами бояр Ро­мановых, в Знаменском монастыре существовало небольшое кладбище, где были похоронены пятеро Ржев­ских как родственники Милославских. Их могилы сохранялись до 1840-х годов. Нет сомнения, что «московская бабушка» водила туда своего внука Сашу. Так что слова Пушкина о «любви к отеческим гробам» не являются фигурой красноречия, а скорее всего это факт его биографии.

Обычно в генеалогических таблицах внимание уделяется мужской вертикали, а женские горизонталь­ные влияния не берутся в расчет. Изучение их позволило Н. К. Телетовой («Забытые родственные связи А. С. Пушкина». Л.: Наука. 1981) открыть многие факты о предках и родственных отношениях в жизни поэ­та. Он знал о своих предках и эти знания использовал в своих произведениях — поэме «Езерский», «Родос­ловной моего героя», в «Арапе Петра Великого» и др. Он писал: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно: не уважать оной есть постыдное малодушие». И еще: «Очарование древностью, благо­дарность к прошедшему и уважение к нравственным достоинствам для нас не существует. Карамзин недав­но нам рассказал нашу историю. Но едва ли мы вслушались — мы гордимся не славою предков, но чином како­го-нибудь дяди или балами двоюродной сестры».

Герой «Романа в письмах» Владимир с горечью признает: «Дед был богат, сын нуждается, внук идет по миру. Древние фамилии приходят в ничтожество; новые поднимаются и в третьем поколении исчезают опять. Состояния сливаются, и ни одна фамилия не знает своих предков. Я без прискорбия никогда не мог ви­деть уничтожение наших исторических родов; никто у нас ими не дорожит, начиная с тех, которые им при­надлежат».

Табель о рангах 1722 года Петра Первого не только покончила с традициями древних родов, но и ли­шила государство их поддержки. Унижение бедностью поэт ощущал на себе. В «Отрывке» он описал это: «Будучи беден, как и почти все наше старинное дворянство, он поднимал нос, уверяя, что никогда не же­нится или возьмет за себя княжну рюриковой крови, именно одну из княжен Елецких, коих отцы и братья, как известно, ныне пашут сами». Род Ржевских обеднел, но не потерял своей значимости как древнейший. А вот род Пушкиных потерпел политическую катастрофу.

4 марта 1697 года на Красной площади окольничий Алексей Прокопьевич Соковнин был обезглавлен за участие в заговоре стрелецкого полковника Ивана Цыклера за покушение на жизнь Петра I. «Потаенный раскольник» Соковнин был родным братом знаменитой боярыни Морозовой, уморенной в земляной тюрь­ме по приказу отца Петра — царя Алексея Михайловича, присвоившего себе и все богатства Морозовых. Среди казненных был и стольник Федор Матвеевич Пушкин, женатый на дочери Соковнина (Соковнины состояли в родстве с Милославскими, так что поэт был связан с ними не только через Ржевских, но и через Пушкиных). («Повесть о боярыне Морозовой». Л.: Наука, 1979).

Федор Пушкин был четвертован. Поэт знал об этой участи своего предка, послужившей причиной опа­лы всего рода:

Один из них был четвертован

За староверцев и стрельцов.

Однако обширные родственные связи Ржевских и Пушкиных привели к тому, что Александр Сергеевич состоял в близком или отдаленном родстве или свойстве с самыми громкими фамилиями своего времени — Голицыными, Юсуповыми, Мятлевыми, Долгорукими, Мещерскими и др. Мать отца поэта Сергея Львовича, его прабабушка, была урожденная графиня Головина, в родстве с князьями Трубецкими. На свадьбе дочери Ивана Головина, главного кораблестроителя, любимца Петра I, с Александром Пушкиным из Преображен­ского полка, царь присутствовал в 1721 году.

Иван Головин — прапрадед поэта. Это была свадьба его прабабки и прадеда. Пушкин писал: «Прадед мой был женат на меньшой дочери адмирала графа Головина». Через свою вторую прабабушку по отцу Пушкин был в родстве с поэтом Дмитрием Веневитиновым, Оболенскими и Мусиными-Пушкиными. Старший брат деда Петра Чаадаева женился на старшей сестре прабабки Пушкина Ржевской, так что и они были связаны, о чем знали оба. Через Ржевскую было родство с фельдмаршалом князем Петром Салтыковым и его сыном, в их подмосковном Марфине бывала семья Пушкиных, дядя Василий Львович подолгу гостил.

Родители в детстве Саши снимали дом «стена в стену» с особняком графа Бутурлина, внука крестно­го отца поэта, графа Воронцова, в Немецкой слободе. Бутурлин был образован, имел огромную библиоте­ку и обширный сад, спускавшийся к Яузе. Семьи дружили, и маленький Пушкин резвился с детьми графа в саду и пропадал в библиотеке, называя корешки книг «затылками» (как вспоминает мемуарист).

Когда двоюродная племянница бабушки Ганнибал вышла замуж за графа Григория Чернышева, то их дети — сын Захар и шестеро дочерей, стали четвероюродными братом и сестрами Пушкина. Они общались с дет­ства. Захар Чернышев был декабристом, его сестра Александра оказалась замужем за декабристом Никитой Муравьевым. Александра сразу решила следовать за мужем в Сибирь, хотя оставляла троих детей. Восста­ние произошло 14 декабря 1825 года. 13 июля 1826 года пятеро декабристов были казнены. 14 августа Пуш­кин написал Вяземскому: «Повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна». Сло­во «братья», таким образом, является не только образом, но и прямым обозначением родства. В Х!Х веке «они родством считались», по словам поэта. Вскоре Александра Муравьева получила разрешение от царя ехать в Сибирь к мужу, которого уже вместе с братом туда увезли. 2 января 1827 года, как известно, Пушкин встретился с кузиной Александрой Муравьевой и именно ей, а не Марии Волконской, передал свое «Посла­ние в Сибирь». Через пять лет она скончалась там от скоротечной чахотки.

Поэма «Медный всадник» об императоре Петре Алексеевиче Романове и его разрушительной силе была опубликована полностью лишь в советское время. Не является ли райская птичка на гербе Ржевских про­рочеством о появлении гениального русского поэта?

Памятник на Ржевской земле, родовом «рюриковом» уделе Пушкина, поставленный недавно в память о погибших здесь в страшной последней войне, несет на себе птиц. «Я убит подо Ржевом», — написал свое трагическое стихотворение Твардовский. Оно стало символом и олицетворением народного сражения и его великого мужества. И это тоже не было случайным, сопрягало поэта с Пушкиным.

Независимая газета. Ex libris.

20 января 2022 года